|
|
|
|
20 декабря 2008
Алексей Гуськов
 Природа интереса к азиатскому кино в целом довольно любопытна, ведь происходящее в кадре зачастую трудно поддаётся пониманию зрителя из другой ценностной системы координат. Жизнь обыденных людей Востока европейскому зрителю не намного ближе быта инопланетян, оценить достоверность передачи эмоций крайне затруднительно, смысл сюжетных метаморфоз зачастую сокрыт в богатом и непрозрачном символизме малознакомой культуры с тысячелетней историей. Достаточно поинтересоваться составом ежегодно награждаемых фильмов академиями и фестивалями любой развитой восточной кинодержавы (Индия, Япония, Гонконг) и сравнить его с теми персоналиями и фильмами, которыми отборщики европейских и американских смотров стараются разить наповал свою целевую аудиторию, и становится ясно - понять проблематику этого кино в том виде, в каком она задумана создателями, для нас крайне затруднительно. Тематика любой сложности по умолчанию оказывается непостижима для сторонних наблюдателей примерно в той же степени, в которой нетранслируемая прелесть восклицания "Лю-у-удк! А-а, Людк!" из фильма Любовь и голуби очевидна любому жителю постсоветского пространства. Пристроить шкалу, чтобы хоть как-то оценить достоинства, оказывается не к чему.
Отторгать непривычные подходы отражения бытия так же легко, как неоправданно восторгаться смелостью и находчивостью местных кинематографистов. В осознании увиденных обрывков чужого мира приходится цепляться за знакомые ориентиры, самыми надёжными оказываются границы собственного понимания. В результате налицо появилась устойчивая тенденция в отборе доступной европеоиду тематики, восточное кино в последнее время частенько предстаёт перед нашими глазами в виде "азиатского экстрима". Самобытность национального характера, конечно, любопытна и сама по себе, но зритель легче цепляется взглядом и умом за лёгкую на подъём азиатскую брутальность и радикальную сексуальную раскрепощённость (или скованность, в зависимости от местной цензурной политики), то есть за то, что трогает любого и сразу непосредственно на животном уровне восприятия. Другой популярный путь на международный рынок - кино, которое изначально заточено под воздействие на привычные рецепторы западного зрителя.
К священным коровам азиатского арт-хауса относится рождённый в Малайзии тайваньский гражданин Цай Минь-Лян, уже 15 лет снимающий фильмы с просторными сюжетами очень скудной содержательности, в которых лишь изредка проплывают события невеликой важности. В этих фильмах не происходит совершенно ничего выдающегося, но их смысловая пустота обрамлена кропотливой точностью деталей. Зритель оказывается принуждён выдумывать в увиденном собственный, персональный смысл. По сути каждый ищет и любуется в искусстве отражением личных представлений о прекрасном, важном или трогательном. Если найти удаётся - человек в восторге, не находит - злится и негодует. Для заинтересованного зрителя фильмы Цая Минь-Ляна - что бескрайнее пастбище, на котором воображение может позволить себе погулять и насытиться. А может с равным успехом потеряться и заскучать.
Эрос, помоги! снят Ли Кан-шеном, который традиционно ответственен за исполнение главной мужской роли во всех фильмах Цая Минь-Ляна. Здесь он снова играет центрального персонажа, а также выступает в качестве автора сценария, который написан на основе неприятных событий из собственного прошлого. Цай Минь-Лян скромно значится исполнительным продюсером и художником-постановщиком. Тем не менее Эрос, помоги! - тупиковое, но всё же продолжение именно Минь-Ляна. Не в последнюю очередь ощущение обусловлено практически идентичным подходом к изображению - оператор у тайваньских режиссёров один на двоих. Роднит и отсутствие студийной съёмки, и смакование непреодолимости одиночества, и любовь к детальной зарисовке обстоятельств, которые кинематограф и Старого, и Нового Света выкинул бы за незначительностью. Сценарий Ли Кан-шена более разговОрен, но далеко не болтлив, и не строит столько преград для понимания, хотя и неочевиден.
Большая часть фильма Эрос, помоги! проистекает в перезаложенной квартире главного героя, между открытой крышей здания с индустриально-урбанистическими видами и потайным углом, где в горшках произрастают кусты с нежно любимой коноплёй. Под окнами квартиры, в которой по ходу действия будут отключены за неуплату электричество и вода, несут в отсветах неоновых ламп свою нелёгкую вахту девушки-продавщицы бетельной жвачки - юго-восточного аналога жевательного табака. Внешность продавщиц максимально приближена к таковой у героинь аниме-мультфильмов, в палитре вариантов униформы есть даже пресловутая школьница в гольфиках. Их подход к привлечению клиентов (преимущественно из простейших слоёв населения) весьма бесхитростный, достаточно взглянуть на фотографию реальной продавщицы бетеля. Протагонист картины только что потерял всё состояние на бирже, но не имеет ни желания что-то восстанавливать, ни интереса к жизни. Если раньше он заполнял пустоту спекуляцией ценными бумагами и растратой легко приходящих денег, то теперь её приходится забивать непрерывным курением травы, бесполезными разговорами с сотрудницей службы "телефона доверия" и технически изобретательным, но каким-то безучастным сексом со столь же отстраненными бетельщицами. Потребность любить или хотя бы слышать почти атрофирована у всех в этом мире холодного неонового света, каждый персонаж является бережным хранителем личного неоправданного фетиша в виде наркотиков, неуёмного поглощения еды или пустого секса. Надежды почти нет, сожаления об этом нет совсем. При этом атмосфера в целом не упадническая, скорее отстраненно-ироническая, что также живо напоминает выраженный авторский почерк Цая Минь-Ляна.
Ли Кан-шена можно упрекнуть в откровенной вторичности по отношению к своему учителю, но последний и сам не одинокое дерево в поле - он вполне вписывается в традицию "новой волны" тайваньского кино, берущей начало из 80-х годов прошлого века. Для неё изначально была характерна статичность кадров и неторопливость монтажной нарезки, смакование урбанистических грязных прелестей и тоска по несбыточному и безвозвратно утерянному, разливающаяся за кадром. Не в последнюю очередь подобный характер маленькой национальной кинематографии, очень тесно взаимодействующей с окружающей действительностью, связан с её хронической бедностью. Современные тайваньские режиссёры (включая того же Минь-ляна) вынуждены зарабатывать средства на свои фильмы съёмками образовательных и детских программ для телевидения, а Ли Кан-шен рассказывает, что получит гонорар за свою работу над Эросом в качестве актёра, сценариста и режиссёра только после того, как компания-производитель отобьёт свои расходы. Госструктуры оказывают поддержку в виде премирования создателей фильмов, попадающих в программу ведущих мировых фестивалей. В итоге любой тайваньский постановщик оказывается в достаточно жёстких рамках, а ограничения в определённом смысле очень облегчают творческую задачу - редкий художник способен справиться с абсолютной свободой. В конечном счёте тайваньцы как никто другой в мире владеют техникой ненавязчивой визуальной передачи отчужденности большого города и почти апокалиптического декаданса цивилизации. Лейтмотив экранных взаимоотношений - глобальное непонимание, приводящее к неизбывному одиночеству.
Пожалуй, при желании картине Эрос, помоги! можно отказать в титуле "авторское кино" хотя бы потому, что несложно выделить целое направление сходных лент и дать ему какое-нибудь гордое бессмысленное название вроде "юго-восточной экзистенциальной поэмы о современности". И рассматривать фильмы этой категории, как характерное для азиатов жанровое кино, не предполагающее значительной фантазии, но обязывающее к использованию стандартных предпосылок и ходов. И с этой точки зрения Эрос, помоги! фильм вполне показательный, позволяющий зрителю представить себе нишу, в которой лента находится. В меру забавный, в меру наблюдательный, необходимо красивый и обыкновенно задиристый. Зритель, которому этот фильм, как и его собратья, окажется небезразличен, всегда найдётся. Так же, как находят своего регулярного зрителя кунг-фу боевики или фильмы-нуар. Ведь за кричащей сексуальностью Эроса, засыпающего зрителя симпатичными деталями и необязательными действиями, скрывается по-своему стеснительная, а потому и живая манера Ли Кан-шена рассказывать о личных переживаниях.
|
|
|
Версия для печати
