|
|
|
|
8 августа 2008
Виктор Матизен
 Новый фильм известного испанского режиссера – внешняя и внутренняя история молодой художницы Анны (Мануэла Вельес), прототипом которой явилась его погибшая в автокатастрофе сестра. До совершеннолетия Анну воспитывал и обучал отец, живший в уединенном месте, а потом ее пригласила в свой мадридский пансионат для молодых талантов богатая меценатка Жюстина (Шарлотта Рэмплинг). В пансионате Анна вступила в связь - сначала с художником Саидом (Николя Казале) из племени берберов, а затем с англо-американцем по кличке Англо (Асьер Ньюман), который под гипнозом погрузил ее в мир подсознания и прошлых воплощений, и которому она во время этих путешествий разрешила обладать ее телом. С момента погружения героини в гипнотический сон различить реальность и сновидения становится все труднее, а необходимость различения становится все более сомнительной по мере того, как понимаешь, что сам фильм является чем-то вроде "сновидения наяву" или такого послания, в котором Медем отводит себе роль медиума, то есть передатчика.
Картина начинается и кончается параллельными метафорическими кадрами, выражающими ее центральную мысль. В первом из них голубка, пролетающая над соколом, гадит ему на голову, после чего от нее остается лишь окровавленная тушка, а во втором Анна, соблазнившая некоего белого англоамериканского политика не первой молодости и улегшаяся с ним в позе "69", испражняется ему на лицо, после чего подвергается избиению. Если кому-то еще неясно, что имеет в виду Медем, он может выслушать заявления подруги Анны Линды (Бебе Ребольедо) насчет того, что все мужчины – двуногие члены и насильники в душЕ (а некоторые в дУше – В.М.), которые сделали женщин эгоистичными шлюхами, так что весь этот мачистский мир должен отправиться в ад.
Увы, визуальная аллегорика, продублированная монологами и дополненная пространными рассуждениями режиссера вне фильма – чистая спекуляция, не подтвержденная внутри самой картины чем-то, хотя бы условно реальным. Насильниками не являются ни отец Анны, ни хозяин яхты, который привозит ее в NY, ни ее любовники, Линду тоже никто не насилует ни в кадре, ни за ним, да и постоянно показываемые работы Анны вовсе не свидетельствуют о насилии или страхе перед ним. Выходит, что идеологический слой и сформулированный режиссером месседж картины не согласуются с ее содержанием. Аргументами в пользу феминистско-антимачистских тезисов могли бы послужить трансперсональные воспоминания Анны, но они либо обрывочны, либо не имеют отношения к высказанным мыслям. Что же касается второстепенных смыслов фильма, то они настолько слабо выражены, что подлежат лишь произвольным толкованиям, которыми может заниматься всерьез разве что любительская критика.
Иначе говоря, Беспокойная Анна - не артикулированное высказывание режиссера, а стилистически слабо проработанное отражение его внутреннего хаоса. Это подтверждается многочисленными отзывами на фильм, в которых каждый поклонник режиссера толкует о чем-то, близком лично ему, даже не пытаясь охватить картину в целом, а каждый противник сетует на то, что за разными деревьями у Медема не видно леса.
Справедливости ради следует отметить, что в потоке медемовских образов среди "болтливых" и невыразительных встречаются прекрасные кадры вроде Нью-Йорка с воды и природных монументов в Аризоне, а также емкие звукозрительные "гештальты" - например, компьютерно-анимационный тревеллинг по анфиладе комнат, когда вместе с дверьми открываются символические натюрморты (буквально nature morte) с женскими телами, то повешенными, то обезглавленными. Откровенная эротичность этого зрелища насильственной смерти означает - в зависимости от того, кому мы припишем это видение, героине или постановщику - либо ее потаенный мазохистский комплекс, либо садистский комплекс автора, который разыгрывает из себя феминиста, а на самом деле – тот еще мачо.
|
|
|
Версия для печати
