|
|
|
|
12 мая 2009
Владислав Шувалов
 Виталия Каневского, постановщика трех игровых отечественных картин, можно посчитать самым забытым режиссером новейшей российской киноистории, притом, что на рубеже 1980-90 гг его имя гремело во всех СМИ. Две его ленты подряд были отмечены высокими призами в Канне, а линия жизни самого автора была настолько витиевата и эффектна, что может послужить основой для иной брутальной экранизации.
Фильм Замри-умри-воскресни! вышел на волне скандальных исторических открытий, рассекреченной памяти и болезненной идентификации. Десятилетиями жизнь трактовали лексикой газетных передовиц, и когда прорвало плотину, жизнь начали препарировать как медицинскую карту, историю болезни. Обрушившийся ужас, пестривший психологическими отклонениями, идеологической скверной, душевной смутой, сумасбродными галлюцинациями, создавал великую адскую мозаику; одним из фрагментов этой фрески, давившей на мозги, было кино Каневского.
Действие его ленты (иногда её ошибочно называют дебютом, забывая о Деревенской истории, невзрачной сельской мелодраме брежневской поры) происходит сразу после войны в шахтерском поселке на Дальнем Востоке. На экране – утопающие в непролазной грязи деревянные времянки и бараки, в них обитают вольнонаемные работники и бывшие зеки. Земля, небо, лица (чумазые шахтеры, которые выплывают из забоя в первых кадрах фильма, выглядят точно мертвецы, выходящие из преисподней) имели один цвет на всех: серый. Безрадужной одноцветной палитрой была окрашена картина безысходности. Богом забытое место, погрязшее в лишениях и нищете, издыхало в клещах гэбэшного террора и бытового садизма. Помимо изобразительного прессинга удручающе звучит фонограмма, берущая на испуг блатным говором, повелительной интонацией, ором дворовых песен, криками нападающих и воплями избитых.
…Валерка, главный герой фильма, растет оболтусом. Отца у него нет, на его глазах гуляет мать. Пацан, не из робкого десятка, предоставлен сам себе, нередко лезет на рожон, рискованно глупит, вяжется с хулиганьем. Его унижают - он отвечает, его бьют - он мстит. Сюжет о загубленной молодой душе, которой несчастная судьба уготовила лагерную участь, решена в традиции блатного фольклора. Но апологией беспросветному "темному царству", выведенному Каневским, служит другой мотив – погружение в детство. По сути, снимая фильм о самом себе - пареньке 35-го года рождения, проведшем детство в дальневосточном шахтерском городке Сучан, - Каневский создает реальность, которая оказывается по ту сторону яви и вымысла. Детские воспоминания, из которых произрастает личность, как известно, лишены оценочной, моральной направленности. Даже сам автор не сможет дать ответ, являются ли отголоски далеких дней напастью или пристанищем. Детство воспринимает мир в его непосредственности, даже если этот мир смердит "свинцовыми мерзостями". Босяк Валерка катится под откос, не рефлексируя и не чуя беды, дурачится, играет, влюбляется, страдает.
Подобные "истории взросления" обожают в мире. Жюри Канна, отметив изобразительную часть черно-белого фильма "Золотой камерой" (серый цвет, стершийся, как на старой выцветшей фотографии, можно трактовать как эстетику памяти), вывело фильм на международную орбиту. Французы в нём видели "русские 400 ударов. Если Франсуа Трюффо перед своим дебютом уже всё знал о кино, то Каневский, который вылетел из ВГИКа за драку, отсидел восемь лет в колонии, вернулся после отсидки и закончил ВГИК на пятом десятке, кажется, знал всё о жизни. Их ленты, обладая ценностью детских переживаний, были залогом искренности и актом исповеди. Оба фильма в известном смысле были личными вершинами, на которую взобраться можно только один раз, как невозможно повторно потерять девственность.
На родине Каневский оказался удобной фигурой для битья. Не входя в советские тусовки, режиссер (говорили, что человек он совершенно непредсказуемый и тяжелый в личном контакте), отведав европейского признания, уехал прочь из страны. За глаза его стали полоскать как символ "перестроечной чернухи" - злобного, безотрадного, мрачного, деморализующего кино, которое помимо прочего создавало нелицеприятный образ страны в мире. Каневскому надлежало отдуваться за всю "ленфильмовскую" школу конца 80-х (Посвященный, Бумажные глаза Пришвина, Спаси и сохрани, Караул, Посетитель музея).
Период "изгнания бесов" в художественной среде имел свое объяснение с точки зрения социологии. Но зрители, да и профессиональные критики, не готовые к подобному натиску удручающей экранной реальности, отравились. Изжога, вызванная отечественным авторским кино, многих мучает до сих пор. Стоит современному художнику снять далекий от программного позитивизма обличительный фильм, моментально слышатся восклицания о засилье "чернухи", термина устаревшего и не соответствующего моменту. В этом контексте начинают вспоминать и Каневского как человека, который потворствовал скользкому интересу буржуазной публики ко всему скабрезному и низкому.
Отношение к Замри… Каневского до сих пор стоит на подпорках многих "если". Каково было бы отношение к фильму, если бы он был снят не в 89-м, а позже, после схлынувшей "перестроечной" волны, когда мода на визуализацию репрессий вышла в тираж? Попал бы фильм тогда под крыло французов? Что, если бы в своей стилистике фильм был решен иначе, и не коррелировал бы с поэтикой германовского Лапшина (между прочим, он предвосхищает и Хрусталева)? Если бы фильм был поставлен не автором с суровым жизненным опытом и хулиганской репутацией, а, скажем, молодым питерским интеллектуалом, поверили бы мы такому фильму? И в ориентации на тупую непроходимую жестокость не разоблачает ли автор самого себя? И нужно ли учитывать все эти "если" при оценке собственно фильма Замри – умри - воскресни? От вопросов сложно устраниться, зная, что Каневский через два года выдаст сиквел, автоматически принятый на Западе, да ещё снятый в копродукции с французами. И ему будут рукоплескать так, как не случилось в биографии Алексея Германа, и каннское жюри даст ему свой спецприз, хотя фильм (Самостоятельная жизнь) будет очернительским и душным настолько, что захочется сказать автору: "Замри и не воскресай". И что впоследствии Каневский во благо этих увещеваний не снимет ни одной игровой работы, кроме нескольких документалок, о которых будет ходить скверная молва: от обвинений в симуляции помоечной реальности и жесткой эксплуатации статистов до успокаивающего обывателей вывода, что автор (оказывается) видит мир избирательно и притягивает одно лишь уродство.
Получается, видение автором Истории нельзя считать ни целостным, ни правдивым. Попытка отшатнуться от бездны естественна – она продиктована чувством самосохранения, желанием защититься. Неважно, жил ты в то время или нет, но ощущение кошмара сопричастности к бездне, когда смотришь фильм Замри… неотвратимо. Кожей чувствуешь эту физику, согласно которой волчий закон может быть мерилом отношений, а помойка может быть родиной.
|
|
|
Версия для печати
