|
|
|
|
23 марта 2009
Владислав Шувалов
 В современной Франции (как, впрочем, и в любой мультикультурной стране) одним из факторов социального беспокойства являются этноконфессиональные отношения. Восьмую часть 60-миллионного населения страны составляют мусульмане. Кинематограф, по своей природе являясь инструментом описания жизни, а также средством, способствующим диалогу культур, давно заинтересовался "арабской темой". Всё чаще инициаторами высказываний по вопросам соседства арабского и европейского сознания в национальном кино выступают не коренные французы, а иммигранты. Выходцев из стран Магриба, представляющим свое кино под флагом Французской республики, с каждым годом становится всё больше, и сегодня презентация национального реализма уже немыслима без арабского колорита.
В программе Кинофестиваля Франкофонии было два фильма этнической направленности (как в сюжете, так и в кастинге) – Пение невест и Француженка. Действие обеих картин происходит вдали от континентальной Франции, оба фильма поставлены женщинами.
Пение невест – третья картина 40-летней Карин Альбу, вышедшей из еврейской семьи, проживавшей в Алжире (что, без сомнения, определило политическую интонацию её творчества). В центре фильма две девушки - иудейка Мириам и мусульманка Нур. Девочки дружат, доверяют друг другу девичьи секреты, обе достигли брачного возраста. Но если отец Нур не дает согласия на свадьбу с безработным сверстником Халедом, то мать Мириам насильно выдает свою дочь за знатного еврея, который намного старше девочки. Действие происходит в Тунисе в ноябре 1942 года, когда по приказу нацистского руководства в местных краях начинается геноцид евреев.
Режиссерша сводит в сюжете судьбы юных героинь, и здесь нельзя не обратить внимания, насколько одиозно Карин Альбу расставляет акценты. Мусульманская сторона представлена в фильме забитыми пигмеями и нацистскими приспешниками. На еврейскую диаспору сваливаются все мыслимые страдания, которые совершаются при молчаливом попустительстве (а то и доносах) арабских соседей. Удивляешься, что общего может быть у принципиальной и культурной Мириам и неграмотной Нур, обладающей размытыми представлениями о порядочности. Нур эксплуатирует доверие своей еврейской подруги: просит прикрыть от разоблачения ночные свиданки с Халедом, подставляя Мириам; выклянчивает у подруги дорогое брачное украшение. Сам Халед оказывается подонком, который идет работать в комендатуру и без зазрения совести первым делом приводит гестаповцев в дом лучшей подруги своей невесты. Оставим на совести режиссера её отношение к арабо-еврейской теме, которой она спекулирует на трагедии Холокоста.
Общая умилительная концовка, в которой обе девочки при налете американских бомбардировщиков, породнивших на миг арабов с евреями, молятся каждый на своем языке и своему богу, не отменяет представления о Пении невест как о спекулятивной поделке. Тезис подтверждает не только откровенная позиция режиссера, но и необоснованное обилие обнаженной натуры в фильме. Несколько эпизодов разворачиваются в хаммаме – женской бане; автор не преминула показать брачные ночи обеих невест, а перед этим демонстрируется предбрачный ритуал, но только в той его части, который живописует удаление лобковых волос на теле невесты. Всё это создает впечатление фестивального гешефта.
Если фильм Альбу был насыщен событиями, но по существу представлял собой укрепленное историческим задником девическое кино ("У тебя с Халедом было?" –"Да" – "И как это?"), то полнометражный дебют марокканки Суад Эль Буати Француженка, напротив, чрезмерно приторможен и, кажется, вовсе лишен действия. Пересказать фильм можно в двух предложениях. Арабская семья в спешном порядке, и под покровом ночи, покидает Францию, возвращаясь в Марокко. Софии, одной из трёх детей, бегство нанесло такую душевную травму, что даже спустя 10 лет она бредит обратной эмиграцией, повсеместно и прилюдно называя себя "француженкой". Собственно, все. На протяжении фильма София грезит мыслями о Франции. Она конфликтует с родителями, которые прячут от нее французский паспорт, пресекает любовные и дружеские связи, ссорится с преподавательницей и лицеистками, проявляет болезненную либеральность даже там, где этого не требуется. Однако любовь к либеральной Франции разрешается воистину наивно: хватает одного честного разговора родителей с девушкой в финале, чтобы та успокоилась и возлюбила родной край (к слову, снятый, действительно, с воодушевлением и чувством). Однако, что раньше мешало родителям поговорить с дочерью по душам? Этот вопрос останется без ответа. И, кстати, почему семья покинула Францию, мы тоже так и не узнаем.
Нарочито этническое кино с позиций столетнего опыта киноискусства нередко выглядит банальным, упрощенным, простительно некорректным. Прощают ему за то, что конфессиональное творчество вроде как реализует право голоса меньшинства и провоцируется самой реальностью, а, следовательно, служит автору оправданием и алиби. С другой стороны, предложение трибуны подразумевает попытку выявления резервных зон в национальной культуре, где в средоточии проблем теплится жизнь, а не постмодернистский дискурс, помноженный сам на себя. Однако искусственное стремление создать резервацию "новой наивности" ведет к взращиванию конъюнктурного сектора, этаких "фальшивых невест", представляемых непорочными и чистыми созданиями, но на самом деле потерявшими свою девственность давно и при скучных обстоятельствах.
|
|
|
Версия для печати
