Ещё дальше от исключительно социального пафоса "кино морального беспокойства" был фильм Случай (1981), где Кеслёвский самым наглядным образом проигрывал варианты судьбы своего героя, молодого врача Витека - трижды как бы возвращая его к исходной развилке – к той ситуации, где он изо всех сил пытается догнать уходящий поезд. Может показаться, что фильм действительно говорит о фатализме случайностей, поворачивающих жизнь то так, то этак: успел вскочить в последний вагон - и попал в среду партийных функционеров, остался на перроне - и стал подпольщиком, борцом с коммунистическим строем. Однако…

В "третьем" варианте своей судьбы Витек, ставший знаменитым врачом и прекрасным семьянином, с некоторой брезгливостью отвергает попытки и "правых", и "левых" перетянуть его в свой лагерь - я, мол, честно делаю своё дело, и отвяжитесь вы от меня с вашими политическими дрязгами. Но, вроде бы вопреки всякому драматургическому смыслу - лайнер, несущий именно этого симпатичного и добродетельного героя в Париж, навстречу новым достижениям и горизонтам – совершенно неожиданно взрывается, да ещё в последнем, итоговом кадре фильма. Отчего же он завершается столь ошарашивающим образом?

"Если говорить о Боге, то должен признаться, я предпочитаю скорее Бога ветхозаветного - жестокого, мстительного, не прощающего, требующего непреложного подчинения своим законам. Он предоставляет немалую свободу и тем самым накладывает огромную ответственность. Наблюдает за тем, как человек использует свою свободу, - и со всей беспощадностью либо вознаграждает его, либо карает. В этом есть что-то вечное, абсолютное и безотносительное. Такой и должна быть точка отсчёта…" (Там же. С. 79-80) – говорил Кеслёвский.

И, в глазах именно такого описанного им Всевышнего – во всём вроде бы безупречный Витек оказывается куда "виновнее" тех персонажей фильма, что страстно отстаивают свои позиции – для Высшего Суда смысл и содержание их идеалов не имеют решающего значения. Сказано же в Писании: "Но, как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих…" (Откровение 3: 15-16)

Декалог (1989) Кеслёвского – уникальная экранизация… Божьего слова, десяти заповедей – по фильму на заповедь. Главным и ошеломительным открытием режиссёра – было здесь то, что воплощёнными героями Писания являемся… мы сами, как есть, в редких своих деяниях и в самых прозаических делишках.

Этот "католический сериал" населяют отнюдь не романтики, а, напротив - обыватели, серийные обитатели того унылого "спального" района, что возводится на каких-то захламленных пустырях словно в насмешку над человечеством. В этом мире - всегда сыровато и зябко, льют беспрестанные дожди, проезжающие легковушки обдают потоками грязи, везде очереди, одежда героев самая поношенная и затрапезная, на пустырях воют бездомные псы, и пахнет какой-то дрянью. В округе - ни деревца, поэтому - если по этим кадрам с весьма малой погрешностью можно определать "какое, милые, у нас, тысячелетье на дворе", то... определить время года здесь будет довольно проблематично - то ли ранняя весна, то ли поздняя осень, то ли или просто ненастное лето.

Шедевр Кеслёвского и всего мирового кино, Короткий фильм об убийстве (1987) - посвящён заповеди "Не убий!" Редкая лента начинается столь эпатажно, как эта - вступительные титры (!) идут здесь на изображении… мокрого тельца дохлой крысы, лежащего на асфальте в застоявшейся луже, а дальше, и опять же фоном для титров, служит изображение удавленной, с мучительно сведёнными лапами, кошки – висящей на дворовом спортивном турнике перед блочной многоэтажкой. Судя по галдежу и радостному бессмысленному смеху юрких убегающих фигурок, так шалят здесь милые детки.

Экранный город буквально напоён здесь и каким-то метафизическим злом, и самой вульгарной людской злобой - орут дурацкие "кричалки" футбольные фанаты, то и дело завязываются какие-то беспричинные драки, много пьяных и еле стоящих на ногах, а уж молодой убийца здесь - истинный гнус, в котором нет вообще ничего человеческого.

Никакой романтизации преступника, к которой нас приучил коммерческий кинематограф, в фильме Кеслёвского нет и в помине - парень, совершающий обдуманное убийство, кажется здесь сгустком тёмной энергии и даже внешне отвратительного зла. Убийство, длящееся на экране целых семь (!) минут - одна из самых невыносимых для восприятия сцен мирового кино и, что греха таить, она просто не может не возбуждать эмоциональную жажду самого заслуженного возмездия тому… существу, которое уже и не знаешь, как и назвать. Гениальность же Кеслёвского - в том, что не просто само это изображённое им преступление, но и эта законная, казалось бы, для нормального зрителя эмоция - трактуется им как дьявольский искус, как соблазн… возмездия, а легализованная государством смертная казнь - как узаконенное продолжение включённого механизма вселенского зла.

Вместе с бытийной и философской проблематикой Кеслёвский словно вернул отечественному экрану его былую острую изобразительность. Так, кадры Короткого фильма об убийстве, снятые сквозь специальные фильтры, подёрнуты мутным оттенком какого-то неприятного грязновато-болотного цвета, изображение фильма Двойная жизнь Вероники (1991), как этого и добивались режиссёр с оператором - действительно золотящееся… А в кадрах каждой ленте из серии Три цвета... (1993 – 1994) действительно превалирует один из заявленных в её названиях "цвет": то глубокий синий – минорный, то - белый, навевающий ощущение "славянских" снегов, то - огненно красный: любовь пожилого и довольно брюзгливого мужчины к юной девушке действительно словно окрашена здесь в цвета осеннего багрянца, устилающего осенний Париж.

Не политический, а – теологический радикализм находил своё выражение в фильмах Кеслёвского. "Кино морального беспокойства" словно обретало у него иное измерение – оно перерождалось, облагораживалось, становилось духовным и вечным.