Александр Шпагин
Удивительная лента. Сегодня она воспринимается как внятная, просчитанная аллюзия на те события, которые происходили в реальности. Здесь впервые осмыслена романтическая утопия, которой грезили шестидесятники, - та, что в итоге напоролась на каменную стену, упавшую на весь советский мир после чехословацких событий 68-го. И это был конец свободы.
Читать далее
|
|
|
|
|
21 февраля 2010
Иван Денисов
Но Гитри не собирался довольствоваться экранизациями пьес. Он обратил свой взор на исторический жанр. Его фантазии Жемчужины короны (1937) и Пойдём на Елисейские Поля (1938) стали первыми и ожидаемо успешными опытами в этой области. Впрочем, если вас интересует следование фактам и хронологии, то эти работы Гитри вам смотреть не стоит. Для Гитри история и реальные персонажи – возможность предложить своему зрителю очередную игру. Короли, придворные и прочие знаменитости прошлого представлены Гитри предшественниками остроумных эпикурейцев его современных пьес. Естественно, действие движется быстро, а традиционно замечательные диалоги произносят лучшие актёры Франции. Наверное, именно Гитри надо благодарить за уход исторического кино от тяжеловесности и заштампованности.
Мне особенно нравятся Жемчужины короны. История о нескольких жемчужинах, переходивших из рук в руки на протяжении многих лет, снята и разыграна на высочайшем уровне. Из актёрского состава в очередной раз выделю Гитри и Арлетти (её королева Абиссинии будоражила эротические фантазии нескольких поколений французских подростков), отмечу эксперименты Гитри с языками (герои фильма в зависимости от места действия изъясняются параллельно на трёх языках: французском, английском и итальянском) и множество шуток как раз на "языковые" темы ("У англичан есть дурная привычка часто разговаривать на своём языке" или "Я так долго слушал этого англичанина, что начал понимать его язык. – Да нет, он просто перешёл на французский"). Серия зарисовок об истории Парижа Пойдём на Елисейские Поля тоже отлично исполнена, но эффект притупляет чрезмерно патриотический финал с призывом к объединению всех политических сил Франции.
Впрочем, призыв появился не на пустом месте. Фашизм в Европе набирал силу, и Франция кое-как пыталась ему противостоять. Годы Второй Мировой вообще не принято относить к славным временам французской истории. Так получилось, что в рассказе о неблаговидном поведении галлов той поры нашего героя нельзя не упомянуть.
Французы встретили немецкую оккупацию совсем не так, как это представляла позже официальная пропаганда. Единого объединения в антифашистский фронт не случилось. Напротив, многие, включая деятелей культуры, охотно сотрудничали с гитлеровцами. Немцы в рафинированном Париже тоже старались сохранять внешнюю цивилизованность. И пока гестапо истребляло "врагов рейха", офицеры вермахта посещали литературные салоны и театральные или кино-премьеры. Гитри не собирался жертвовать своим аристократически-изысканным образом жизни. Он не уехал из Франции, не примкнул к Сопротивлению, он продолжал работать и невольно сотрудничал с немцами. Но рядом, например, с писателем-фашистом Дриё Ля Рошелем Гитри тоже не поставишь. Он не разрешал ставить свои пьесы в Германии, позволял рискованные шутки в адрес немецкого командования, не раз конфликтовал с оккупационной цензурой и по мере сил заступался за опальных знакомых, спасая некоторых от арестов. Фильмы Гитри времён оккупации не принято относить к большим удачам, кроме, может, Сказочной судьбы Дезире Клари (1942), очередной исторической фантазии с всегда великолепной Габи Морлэй и самим Гитри.
 После Освобождения начался ненамного более привлекательный период в истории Франции. Самые ловкие провозгласили себя скрытыми героями Сопротивления, и хаос 1944-45 годов использовали для сведения личных счётов. Заслуженно или нет, но замеченным в контактах с фашистами представителям творческой среды пришлось особенно нелегко. Гитри не стал исключением. Он был арестован и провёл за решёткой продолжительный срок. В конце концов обвинения с него сняли и кинематографист вышел на свободу, но адаптироваться к новым условиям было тяжело. Даже если отвлечься от утративших смысл обвинений в коллаборационизме, Гитри ставили в упрёк любовь к роскоши в военные годы (пока нация терпела лишения), снобизм, чрезмерную самоуверенность, эгоизм и тому подобное. Друзья, в том числе знаменитые, заступались за Сашу (Мишель Симон: "Я не встречал человека скромней. У него была одна мания. Он сомневался во всём. И никогда ничего не утверждал наверняка. Он был прямой противоположностью той позорной репутации, которую нашей эпохе угодно было приписать ему в отместку за то, что он был слишком велик для неё!"). Но помочь ему они не смогли. Общественное мнение было не на стороне Гитри. При этом сам режиссер, который смог вернуться к работе только в 1947 году, не стал отказываться от комедий и изысканных исторических фантазий. Пережитое кого угодно могло превратить в специалиста по безысходным драмам, но не нашего героя. Другое дело, что юмор Гитри стал куда чернее и язвительнее, а природный скептицизм всё ощутимее.
"Возвращением" Гитри стал Хромой бес 1948 года. Саша выбрал для своего фильма такую спорную фигуру, как Талейран. Знаменитый интриган и манипулятор 18-19 веков подан режиссёром и актёром Гитри как истинный патриот Франции, чьи интриги и манипуляции только идут на пользу стране. Повествование украшено диалогами в лучших традициях Гитри, а его режиссура и игра делают такую трактовку образа Талейрана очень достоверной. Пусть кто-то обвинял Гитри в попытках оправдаться за счёт исторической фигуры, достоинств фильма реальные или вымышленные мотивы режиссёра не отменяют. Хромой бес показал всем, что маэстро 30-х не утратил творческую форму и готов стать в послевоенном кино Франции такой же значительной фигурой, как и в довоенном. Он снова пишет пьесы, переносит их на экран, но особенно показательными для Гитри 50-х становится трилогия масштабных исторических лент Если бы мне рассказали о Версале (1954), Наполеон (1955) и Если бы нам рассказали о Париже (1956), а также серия язвительных комедий Отрава (1951), Жизнь порядочного человека (1953), Трое составляют пару (1957) и Убийцы и воры (1957).
"Словарь французского кино" называет позднейшие исторические ленты Гитри "тяжеловесными". На самом деле всё не так страшно. В изяществе они совсем не уступают шедеврам Гитри прошлого, например, фильму Пойдём на Елисейские поля. Снова изобретательные скетчи, остроумные диалоги и ошеломительный звёздный ансамбль (от Жерара Филиппа, Орсона Уэллса и Клодетт Кольбер до Луи де Фюнеса, Бурвиля и Николь Курсель). Реплика же "С казнью короля, даже невинного, всегда можно смириться, с казнью королевы, даже виновной – никогда", по-моему, может считаться лучшей характеристикой Французской Революции. В картинах о Версале и Париже Гитри к тому же добавляет сатирические краски, показывая современных политиков (ещё устами Дезире из фильма 1937 он обвинял их всех в безнадёжном провинциализме, в работах же 50-х режиссёр-сценарист высмеивает серость и безликость "творцов современной истории"). Напротив, Наполеон превращён Гитри в прославление великого корсиканца. Любителям батальных сцен, правда, фильм вряд ли понравится – Наполеон показан прежде всего человеком блестящего и острого ума, поэтому сражения и победы Гитри мало интересуют. Но по мне, эта кинобиография Наполеона - самая лучшая, так как именно фильм Гитри даёт возможность почувствовать уникальный магнетизм Бонапарта. И трёхчасовая продолжительность этой работе совсем не вредит. Интересно, правда, что одно из очевидных достоинств картины при желании можно отнести к её немногочисленным недостаткам. Я говорю о выдающейся работе Гитри-актёра, который снова сыграл Талейрана. Талейран получился настолько колоритным персонажем, что в кадре он оттесняет Наполеона на второй план. Поэтому, при всём уважении к исполнителям роли Бонапарта (Даниэль Желен и Раймон Пеллегрен), именно великий артист Гитри остаётся самой яркой актёрской работой в фильме.
 К язвительным лентам 50-х "Словарь" более любезен: "Вызывающие и очень современные по тональности фильмы, в которых скептический ум Гитри всё подвергает прицельному обстрелу… Плоды обиды и горечи, с усмешкой повествующие о том, что "баловень Парижа" - всего лишь желчный и разочарованный человек". В общем, Гитри добился почти невозможного: перейдя от изысканных комедий к элегантным историческим картинам, а от них – к желчной сатире, он каждый этап своего творчества отметил выдающимися работами и ничуть не утратил пресловутой "парижской лёгкости". Обращаясь к последним картинам мэтра, особенно выделю Отраву. Простой сюжет о супружеской ненависти, приводящей к убийству, Гитри превращает в издёвку над всем. Над превращающим мужа и жену в лютых врагов институтом брака, над глубинкой, населённой узколобыми сплетниками, над напыщенными юристами, наконец, над общественным мнением, испытывающим нежную любовь к преступникам. Центральное место в Отраве отдано гениальному Мишелю Симону. Его внешне добродушный простак оказывается способным на интриги, которым позавидовал бы Талейран, но при этом женоубийца Браконье наделён немалым обаянием и остаётся самым симпатичным персонажем фильма. Отрава ничуть не уступает шедеврам "тотального осмеяния" - таким, как Гиганты и игрушки Ясудзо Масумуры или По ту сторону долины кукол Расса Майера, пусть картина Гитри и решена в более спокойной манере. Выдающийся фильм и по сей день остается очень смешной комедией с очередным набором незабываемых реплик и диалогов ("Как назвать человека, убившего жену? – Женоубийца. – А папа говорит "вдовец").
|
|
|
Версия для печати
