Иван Кислый
Неполным будет утверждение, что в Аире Вайда виртуозно соединил литературную основу с документалистикой. Нет, более того: он поставил под вопрос сосуществование жизни и кинематографа. Вайда спрашивает: перестает ли жизнь, заснятая на пленку, быть жизнью? И дает вполне однозначный ответ.
Читать далее
|
|
|
|
|
19 января 2009
Владислав Шувалов
 У Игоря Волошина сюжет тоже простой - уместится в одном предложении. Соседями питерской квартирантки оказывается безумная парочка, которая употребляет наркотики и всячески истребляет взаимные чувства, вовлекая постороннюю девушку в свои игры (в расчете то ли на безумие, то ли на нирвану). Однако Игорь Волошин, 34-летний поклонник странного кино и психоделической культуры, забодяжил такую неслыханную форму кислотно-гуманоидного бурлеска, что разом вызвал несварение фильма у многих зрителей вне зависимости от их возраста и культурных стереотипов. Несмотря на то, что режиссеру следует быть поосторожнее с темой наркомании, некоторые планы фильма просто прекрасны (проезд на мотоцикле по мощенным улицам мимо колоннад под академическую музыку напоминает не глупую несуразицу Жидкого неба графомана Славы Цукермана, а отголоски артефакта необарочной эры Дивы Жан-Жана Бенекса). Главная героиня Нирваны работает медсестрой. По меткому наблюдению Виктора Матизена, экранным искусством сегодня востребован образ врача. Доктор является главным персонажем прошлогодних лент Бумажный солдат, Дикое поле, Морфий. Медицинская тема, так или иначе, связана со многими фильмами-2008: герой Шультеса страдает амнезией, персонажи Нирваны - наркотической зависимостью, а последняя четверть Юрьева дня проходит в диспансере для зеков, больных туберкулезом. Можно пошутить, что экранные отношения вполне соответствуют окружающей обстановке, требующей клинического вмешательства, однако кажется, что акцент на врачевании нужен авторам не столько для утверждения беспощадного диагноза, сколько для попытки выведения на экране доверительных отношений персонажей. Во времена агрессивной индивидуализации люди стали независимы друг от друга. Уже непонятно, как показать на экране обыкновенную любовь (вспомним печально-горький опыт городских мелодрам Связь Авдотьи Смирновой и Ничего личного Ларисы Садиловой). В ситуации повальной самодостаточности лишь сбой организма, угроза недееспособности вновь вынуждает к искренности, поиску помощи у ближнего, попытке человеческого контакта.
Поиск внутри себя способности к любви и милосердию, реанимация чувств лежит в основе, на мой взгляд, лучшей картины года – экзистенциальной драмы Кирилла Серебренникова Юрьев день - о матери, после потери единственного ребенка, утратившей оплот прежней идентичности и ввергнутой в пучину распада. Жизнь оперной примадонны дает трещину: героиня, испытав перелом жизненного каркаса, отвергает свой мировой статус и навеки остается в провинциальном русском городе, сожравшем ее сына. Для концентрации морока Серебренников берет на вооружение любимые игрушки архаически ориентированного сознания – фантазии о звериной природной силе России, которая представляет собой не то непролазную топь, не то святую землю, не то Зону, которой предписано вершить чудеса. Режиссер, дежурным образом задействовав специфические приметы быдловатого ужаса окраины, одновременно навлек на себя гнев с обеих сторон: поборники духовности обвиняли автора в мракобесии, потребительски ориентированные интеллектуалы - в расчетливом приращении "духовности" (что в среде прогрессивной критики уже не первый год ходит как главное оскорбление художественного произведения). Поскольку Кирилл Серебренников, видный режиссер и яркая культурная фигура, давно находится на свету, можно с некоторой уверенностью предположить, что почвеннические и православные закидоны интересуют его в наименьшей степени. Серебренников моделирует ситуацию выживания (а не подавления) личности, что радикально отличает его от коллег, которые, на первый взгляд, также выводят на экране чернуху, грязь и низость. Главным толчком к пониманию этой трактовки является не только признание самого режиссера, во многих интервью формулирующим тему фильма с позиций вполне объяснимого стремления современного человека, затравленного страхами и измученного стрессами, защититься от насильственного изменения привычных состояний, научиться воспринимать перемену участи с гордо поднятой головой. Принятие вывода о возрождении личности определяется не столько словами автора, сколько атмосферой самого фильма. Вначале ленты за героиню неистово боишься - за ее психику, риск нравственного падения и перспективу неотвратимого забвения, но к финалу женщина овладевает пространством, в котором, казалось, ей было суждено сгинуть. Тяжелый фильм завершается нотой надежды: женщина победительницей входит и в лазарет к смердящим зекам, и в полуразрушенный продуваемый ледяными ветрами храм. От осознания добровольно избранной, а не навязанной извне участи, становится спокойно на душе – ничего страшного на этой земле с героиней уже не случится.Таким же жизнеутверждающим, но совершенно противоположным по стилистике фильмом является милая восточная трагикомедия Сергея Дворцевого Тюльпан, за триумфальным шествием которого "Синематека" следит с момента каннского награждения ленты в программе "Особый взгляд". Остается лишь развести руками и констатировать возмутительную халатность отечественных кинопрокатчиков, не проявивших интереса к ленте, которая покорила уже полмира - Канн, Токио, Лондон, Монреаль, Карловы Вары, Цюрих, Гоа, Коттбус, Сан Пауло. Кроме того, Тюльпан - единственная картина от России, номинированная в прошлом году Европейской киноакадемией. К сожалению, отечественный зритель, по-прежнему, ведать не ведает о существовании фильма, удовлетворяющего весьма взыскательным мировым требованиям.
|
|
|
Версия для печати
