Удивительная лента. Сегодня она воспринимается как внятная, просчитанная аллюзия на те события, которые происходили в реальности. Здесь впервые осмыслена романтическая утопия, которой грезили шестидесятники, - та, что в итоге напоролась на каменную стену, упавшую на весь советский мир после чехословацких событий 68-го. И это был конец свободы.
Немного было в СССР женщин-режиссеров, немного их и в современной России. Дело даже не в общей отсталости страны – это профессия была и пока все еще остается по преимуществу мужской. Острый ироничный ум не мешал Татьяне Михайловне Лиозновой верить в советский проект. Кира Георгиевна Муратова моложе всего на десять лет, но для нее это вещи уже несовместные. Поколение двадцатых годов рождения было способно порождать постмодернизм, но отказывалось его распознавать. И в этом его уникальность.
Оммаж в честь Татьяны Лиозновой можно было бы озаглавить "О секундах – не свысока" или "Ей покорилось кино". В духе журнала "Экран и сцена" или газеты "Советская культура". Татьяна Михайловна – мастер старой школы, ей близка такая риторика. Чтоб над этим языком смеяться – ни Боже мой. Судя по интервью, превращение Штирлица в героя анекдотов было ею воспринято неоднозначно. Вся страна любила его, наряду с Чапаевым, разделяя на двоих архетип Ивана-дурака. Стихийный революционер из "гущи народной" (инверсия обязательна) не вошел бы в повальную моду без фальшивого эсесовца, по утрам пьющего кофе и паркующего "Опель" в буржуазном пригороде. Они – близнецы низовой культуры позднего "совка", наработавшего критическую массу непослушания. Как выяснилось много позже, она ушла в пустопорожнее зубоскальство. Шестидесятые еще не умели смеяться над собой, семидесятые с лихвой искупили этот грех. Первым начал Штирлиц, пусть и без ведома автора. И это – отдельная история.
