Эстонский режиссер с немыслимой для русского слуха фамилией Ыунпуу в своем втором полнометражном фильме создает причудливое черно-белое полотно, смешивая в различных пропорциях событийный сюрреализм Линча и социальный гротеск Бунюэля, приправляя их тонущими в грязи пейзажами, религиозными цитатами и заигрыванием с прочим наследием мировой культуры.

Искушение святого Тыну уже самим названием ссылается одновременно и на грандиозный роман Флобера "Искушение святого Антония" и на триптих Босха с тем же заглавием. Тыну – "Антон" с эстонского, но не "Антоний", на чем Ыунпуу в одном из интервью сделал особый акцент, дистанцируясь, таким образом, от помпезных, по его же определению, предтеч.

А начинается фильм широко известной фразой Данте о земном пути и сумрачной лесополосе, в которую сей путь завел. Надо сказать, выбранный режиссером эпиграф во многом отражает то, что в дальнейшем будет происходить на экране. Нашего героя зовут Тыну, и у него выдался весьма насыщенный день: сначала он хоронит отца, потом, по дороге домой, насмерть сбивает собаку, и, оттаскивая ее в лес, обнаруживает свалку отрезанных по локоть рук. Чуть позже он узнаёт, что жена его ненавидит и определенно изменяет с другим. В такой ситуации одни хватаются за грудь, другие – за револьвер. Но есть третьи, из которых, говорят, и состоит социум – люди без особых примет. Тыну как раз такой экземпляр: менеджер среднего звена, средних лет, без особых достоинств и необычных привычек. Потому интенсивных реакций от него ждать не приходится. Единственное, что выделяет его на фоне раскисшей местности: светлые одежды и слабые импульсы человечности в отношении окружающих. Название ленты снова обманывает зрителя – по-настоящему святых здесь нет.

Тыну живет в разрушенном постсоветском пространстве, где капитализм запросто рифмуется с эгоизмом и жадностью, а его победа легка и сокрушительна. Нам показано гротескное общество, в котором обеспеченный человек при виде бездомного прикрывает глаза ладонью, будто оберегая себя от взгляда мифической медузы. Но Тыну не прячет своих глаз – Тыну руководит заводом и, кажется, осторожно волнуется о судьбе рабочих: вот начальство дает отмашку закрыть производство из-за абсурдных 0,7% недоработки, и наш герой с едва заметным протестом исполняет приказ. Похоже, Ыунпуу считает, что в таком обществе даже намек на протест – уже почти святость.

"Всё в этом мире от зла", – без обиняков сообщает нам стартовый экранный монолог. Указанных координат будет придерживаться и вся картина, упорно обнаруживая бесов за каждой дверью. В церкви заправляет потерявший веру священник, оказывающийся темноглазым демоном, который, к тому же, неподвластен законам притяжения. Именно так: этот господин взбирается на перпендикулярную земной тверди стену и прогуливается по ней с заложенными за спину руками. А полиция подчиняется эффектному герру Мейстру, который заведует зловещим шоу-борделем "Золотой век" и выправкой похож на всех культовых диаволов сразу - вспоминается булгаковский мессир и его свита (местный герр тоже не обошелся без подручных).

Любопытно, что и здание полиции, и церковь уравнены в глазах наблюдателя одним и тем же угрюмым фасадом снаружи и разрухой внутри. Если Храм Закона показан абсурдистски погребенным в бюрократической затхлости (сложенные друг на друга папки достигают потолка), то Храм Божий заброшен: здесь накренившееся, практически лежащее на полу распятие соседствует с веником и урной. В контексте фильма посыл очевиден: щелочной капитализм разъедает даже проверенные тысячелетиями институты. Нетронутой остается только любовь, но ее, как особое блюдо, сервируют последней.
Да, посреди этого мрачного пейзажа у Тыну случится роман: побывав в полиции, он встречает Надежду, дочь одного из уволенных им рабочих. "Это и имя, и функция", – заботливо поясняет Ыунпуу. И тут зрителя подстерегает прекрасная находка-аллегория: влюбленные, говорящие друг с другом на разных языках; он – на эстонском, она – на русском.

Нужно отметить, что именно русскому зрителю Искушение… дарит отдельную радость узнавания: помимо родной речи, пересеченной местности и булгаковщины здесь на сцене "Золотого века" конферансье с ногами забирается на раскуроченный рояль и наигрывает "Если друг оказался вдруг" Высоцкого на маленькой гармошке. А чуть раньше без всяких предисловий появляется театральная врезка из чеховского "Дяди Вани", исполненная прелестного модернизма (в частности, монолог Астрова о том, как он презирает обывательскую жизнь и никого не любит, заканчивается попыткой отпить из огнетушителя, очевидно, в целях тушения внутреннего пожара).

И Чехов здесь не случаен. Эмоциональная, многословная вставка резко контрастирует с основной, молчаливо блеклой тканью картины, подводя к мысли о том, что вопросы и терзания чеховских героев если и не остались в прошлом, то уж точно потеряли в интенсивности. Страстным моральным исканиям место сегодня лишь на страницах истории да в театральном заповеднике сцены. Подтверждает это и немногословная реакция нашего героя: "Хорошая вещь. Заставляет задуматься". А дальше этой фразы мысль не идет.

Зато идет Тыну – он в буквальном смысле много движется в кадре, раз за разом пересекая безлюдные и бескрайние пустоши. И эти во многом символичные блуждания заводят его в дантов лес всё глубже, всё безысходней: в своей заключительной трети фильм окончательно сходит с ума, не трудясь более различать сон, явь, надъявь и преисподнюю.

"Не попадет в рай тот, кого не искушали. Отними искушение – и никто не обретет спасения", – говорил сам святой Антоний. Как справился с задачей Тыну, пусть каждый зритель решит сам, а мы скажем несколько слов об искушении, которому поддался режиссер ленты, Вейко Ыунпуу.



После того, как его дебютный Осенний бал был тепло принят на различных кинофестивалях, Вейко счел ленту слишком сентиментальной и решил, что уже следующим фильмом готов взять самую высокую планку. Но, одновременно создав картину невероятной интертекстуальной плотности и сохранив при этом собственный голос, шедевра у него не получилось. Зритель может справедливо выказать недовольство и неспешным темпом повествования (хотя действия тут хватает), и местами намеренной эксцентричностью, и претенциозной метафоричностью. Но в одном фильме раскланяться с Линчем, Тарковским, Бунюэлем и Пазолини (в титрах последним двум высказана особая благодарность), и не потерять голову – дорогого стоит. Так что немыслимую фамилию Ыунпуу придется если не выучить, то уж точно записать.