15 сентября исполняется 70 лет одному из самых ярких, интересных, значимых анимационных режиссеров не только России, но и мира – Юрию Борисовичу Норштейну.

Создавать киноведческие тексты о Юрии Борисовиче Норштейне – дело гибельное. О нем написаны исследования и книги, сняты документальные фильмы, да и сам он в альбомах, лекциях, интервью и мастер-классах уже много раз рассказал о каждом своем кадре, о каждом образе и каждом техническом нюансе. Даже лаконичный компилятивный обзор всего этого наследия растекся бы на много страниц текста.

Тем более, что норштейновское кино все смотрят и видят по-разному, так что интерпретации расходятся от социальных до мистических. В каждой есть смысл, в каждой есть своя правда, и было бы сложно предпочесть одно мнение другому. Да и нет необходимости делать такой выбор, поскольку, как и человеческая личность, фильм вполне может в себе сочетать социальный текст с мистикой, личные воспоминания с символами-архетипами, культуроведческие элементы с непосредственными, спонтанными впечатлениями. По крайней мере, Норштейновские работы действительно вбирают в себя все вышеперечисленное – ничуть не теряя в своей цельности.

Фильмы у Юрия Борисовича очень разные. По крайней мере, на первый взгляд. Как поставить в один ряд Лису и зайца со Сказкой сказок, если первый – это красочная, всем известная, внятно изложенная сказка, а вторая – атмосферное, ассоциативное кино с замысловатым повествовательным строем и очень насыщенным образным рядом?

И все же, если задуматься, найдется немало общего. Например, сходство можно обнаружить в главных героях. По меньшей мере, трое из норштейновских героев – это маленькие зверьки (Заяц, Ежик, Волчок), которые оказываются в какой-то момент перед лицом огромного, сложного, иногда пугающего, иногда великодушного, порой уродливого, моментами невыносимо прекрасного мира.



Сам Норштейн, рассуждая о Зайце, пишет: "Главная ее [сказки] тема: у страха глаза велики". И добавляет: "Но меня интересовала проблема оскорбленного невинного существа, изменение его жизненной философии, и теперь, когда я делаю Шинель, Акакий Акакиевич нередко заставляет вспомнить первый фильм" (Ю. Норштейн. Сказка сказок. М., 2006)

Перекидывающая мостик к четвертому фильму, эта реплика заставляет вспомнить о том, что и Акакий Акакиевич тоже весьма похож на уже перечисленных персонажей – маленький, по-своему совершенно счастливый в своей сосредоточенной жизни, он тоже в будущем столкнется с большим миром (об этом мы знаем от Гоголя, хотя Норштейн еще не доделал фильм до момента нападения).

Немного в стороне оказывается разве что Цапля и журавль - самый, наверное, прозрачный фильм Норштейна и, кстати, наименее ценимый киноведами. Здесь отчетливо слышна чеховская интонация – рассказ о несбывшейся жизни, упущенной любви, нереализованной надежде. Но и здесь можно увидеть двух одиноких героев перед бесконечной прекрасной и унылой вселенной.

Согласно одной из расхожих интерпретаций, все перечисленные фильмы так или иначе повествуют о русском интеллигенте: давление советской власти, страхи, высокие идеалы и абсолютная беспомощность (вспомнить и зайца, который не может справиться сам со своей проблемой, и птиц, не способных даже личную жизнь устроить). И, наверное, норштейновские картины легко называть отчетливым портретом нашей советской интеллигенции, лишенной корней (заколоченный дом Волчка), оставленной без дома (Заяц и лиса), на обломках страны и культуры (Цапля и журавль)… Интеллигенции, у которой всегда могут отобрать (и отбирают) последнее (Шинель), и которая в тумане, в полной дезориентации пытается все же идти к какой-то своей заветной цели – продолжая при этом мыслить, воспринимать, ощущать красоту и сложную глубину мира (Ежик в тумане).

В то же время страхи норштейновских героев не только социальны, но и экзистенциальны. Война, разруха, сытое мещанство (яркий образ семейства из Сказки сказок) – все это часть большого целого. И выбор сюжетов (преимущественно сказочных, не привязанных к конкретному месту и времени) – это не просто укрытие от советской цензуры, но и стремление возвести проблемы данной минуты к проблемам архетипическим, понять, как "здесь и сейчас" соотносится с "везде и всегда".

В каком-то смысле можно было бы сказать, что фильмы Норштейна рассказывают о потере невинности и обретении опыта – причем такого опыта, который изменяет до глубины души, делая принципиально невозможным комфортное счастье. Здесь и опыт войны, и лишение дома, и столкновение с трансцендентным, и бандитское нападение, и даже неудавшееся предложение. Фиксируя этот момент, эту подвижку в человеческом сознании, таинственный переворот, после которого герой уже никогда не станет таким, как прежде, Норштейн по-разному оценивает результат. Допустим, в Зайце эффект почти однозначно позитивен – то, что нас не убивает, делает нас сильнее. И все же, если сравнить самозабвенное, целостное радостное состояние зайчика в начале фильма с тем, каким он предстает в конце, то можно заметить появившиеся страх и рефлексию.