Одну из самых ярких героинь Моей Родины обычно не упоминают. Это - проститутка, сыгранная замечательной актрисой Людмилой Семёновой, известной в основном по фильмам Чёртово колесо (р. Григорий Козинцев, Леонид Трауберг, 1926) и Третья Мещанская (р. Абрам Роом, 1927), - да и сам экзотичный бордель, размещённый, разумеется, по ту сторону советской границы, изображался здесь экспрессивно и пряно. В Восстании рыбаков, снятом в духе Бертольда Брехта, хоровые "зонги" исполнял сплочённый коллектив... публичного дома. В Прометее символом царской России служил опять же бордель, где томятся "дочери разных народов". Хозяйку этого милого заведения играла Наталья Ужвий, совсем уж неожиданно наделявшая её чертами лесбиянки.

Действие Закона жизни происходит уже в советском институте, сами аскетичные интерьеры которого, казалось, напрочь исключают всякие помыслы не то что о "лёгком", но и о легкомысленном поведении. Однако ни кто иной, как Секретарь обкома комсомола, томный красавец с эффектной фамилией Огнерубов, прикрываясь туманными рассуждениями о радостях бытия и жизнелюбивыми высказываниями Карла Маркса, не только растлевает здесь студентов идеалами "свободной любви", но и вовсю пользуется плодами своей теории на практике, попросту говоря - соблазняет девиц направо и налево. Здесь уж ярости Иосифа Виссарионовича не было предела - на совещании, собранном 09.09.40, он обрушивается отчего-то исключительно на сценариста ленты: "...посмотрите, какого Дон Жуана он рисует для социалистической страны, проповедует трактирную любовь, ультра-натуральную любовь - "Я вас люблю, а ну ложитесь" (Там же. С. 580).

Стенограмма этого разноса - архивный бестселлер. Отражённые в ней бессвязные речи Сталина, где мысль скачет с предмет на предмет, заставляют вспомнить модернистскую литературу: это - прямо-таки "поток сознания", нескончаемость которого напрочь опровергает миф о некоей вошедшей в легенды "немногословности" вождя.

Причина именно этих, инициированных самим Сталиным, запретов имеет некий потаённый и ведомый ему одному исток - в них сказывается ущемление какого-то личного и крайне болезненного комплекса, связанного то ли с продажной любовью, то ли с самой возможностью легко доступных плотских отношений.

Эта схема событий: фильм - на экранах, имеет успех и хорошую прессу, его соизволил посмотреть вождь и пришёл в страшную ярость, по окрику "Правды" вся пресса разворачивается на 180 градусов, и лента запрещается задним числом, - в точности совпадает с "драматургией" самого знаменитого запрета в культуре 30-х годов. Опера "Леди Макбет Мценского уезда" гремит во всём мире, однако её постановку в кои-то веки посещает Сталин, "Правда" от 28.01.36 разражается "редакционной" статьёй "Сумбур вместо музыки", и творение Дмитрия Шостаковича снимают с репертуара.

Ясно, что его оперу запретили не за какой-то там "сумбур", а за чрезмерную внятность высказывания. Так, её четвёртое действие происходило на каторге, а завершалась она протяжным трагическим хором кандальников: "Наши думы безотрадные / И жандармы бессердечные..." Не напишешь же в газете, что автор касается обнажённого нерва современности - вот и приходится сочинять про некий музыкальный "формализм", нетерпимый на советской сцене. Однако, в словесном сумбуре самой этой статьи можно уловить и иные, слишком уж "авторские" претензии к опере: "Музыка крякает, ухает, пыхтит, задыхается, чтобы как можно натуральнее изобразить любовные сцены. И "любовь" размазана во всей опере в самой вульгарной форме. Купеческая двуспальная кровать занимает центральное место в оформлении. На ней разрешаются все "проблемы". // /.../ Это воспевание купеческой похотливости некоторые критики называют сатирой. Ни о какой сатире здесь и речи не может быть" (Цит. по: Дмитрий Шостакович. "Леди Макбет Мценского уезда". Возрождение шедевра - РГТА, Москва, 1996. С. 35).

...А на добропорядочный проход по селу с чужим, да ещё "вредительским" ребёнком Иосиф Виссарионович среагировал на удивление незлобиво. Когда после просмотра "Крестьян" у него осторожно поинтересовались: "А как мультипликат - прогулка с ребёнком?", то этот кадр он решительно одобрил и как бы с некоторым смущением добавил: "Только могут ещё подумать, что ребёнок мой" (Цит. по: Кремлёвский кинотеатр. 1928-1953. Документы - Москва, РОССПЭН, 2005. С. 994). Странно вроде бы, хотя - "Есть многое на свете, друг Горацио..."