Истории же иных запретов при всей их необычности - казались прямо-таки стандартными. Так, фильм Прометей (р. Иван Кавалеридзе, 1935) - уже на экранах, пресса хорошая, как вдруг - бац! - гром из тучи, "редакционная" статья "Правды" от 13.02.1936 - и лента, рисующая царскую Россию как тюрьму народов, ложится "на полку".

Фильм Закон жизни (р. Александр Столпер, 1940) тоже сдёргивают с экранов после его разгрома в опять же "редакционной" статье "Правды" от 17.08.1940. Она столь красочно расписывала "клеветническую" ленту - "...студенты и студентки напиваются до галлюцинаций..." /Цит. по: Евгений Магролит и Вячеслав Шмыров. (Из'ятое кино), 1924-1953. Москва, 1995, Информационно-аналитическая фирма "Дубль-Д". С. 67/, - что группа молодёжи, читавшая в трамвае свежую газету, едва завидев мелькнувшее за окном название фильма со столь завлекательным содержанием, попрыгала с вагонных подножек, бросилась к кассам кинотеатра... и успела-таки с немалым удовольствием посмотреть уже запрещённую ленту. После сеанса, как вспоминает один из этих счастливчиков - они увидели, как охваченные ужасом работники кинотеатра, проявившие преступную нерасторопность в деле ознакомления с партийной прессой, судорожно сдирают с фасада афиши Закона жизни.

Вообще - кинематографические предпочтения Сталина трудно привести в некую систему. Так, к Эйзенштейну он относился настороженно, фильмы его запрещал лично и с самыми свирепыми формулировками, а такого же вроде бы "формалиста" Александра Довженко в 30-е годы прямо-таки обхаживал. "Вот, напустил туману, символов. Но это ничего. Он проще не может. Одним словом, "наплыв". А получается здорово", - слышалось благодушное ворчание Сталина во время просмотра фильма Аэроград (1935). Борис Шумяцкий, поедом евший режиссёров за всякие там "формалистические" фокусы и ребусы, не удерживается от любимой песенки: "Но если бы он смог сделать более чёткий сюжет, дать более простые /.../ формы..." Сталин, однако, не поддаётся мягким науськиваниям призвать к ответу зарвавшегося "формалиста" - здесь он проявляет чудеса либерализма и терпимости: "Да, но /.../ это /.../ и в его манере, и в его понимании явлений. Иное у него вряд бы вышло" (Цит. по: Кремлёвский кинотеатр. 1928-1953. Документы - Москва, РОССПЭН, 2005. С. 1028).

А вот сталинские зигзаги восприятия фильма Гармонь (р. Игорь Савченко, 1934). В июне 1934-го, во время первого просмотра, вождь поначалу очень даже его нахваливает, но вскоре, тревожно отмечает Шумяцкий, начинают раздаваться его недовольные реплики. Уже в августе Сталин однозначно называл этот фильм "дрянью". Однако до своего решительного запрещения лента "дозрела" только через два (!) года после её выпуска на экраны. Фантасмагория, однако.

Можно, конечно, предположить, что, когда герой фильма, весёлый гармонист Тимошка, став начальником и... памятником самому себе, тяжело стучит по родному селу чугунными сапогами и, как при официальной фотосъёмке, застывает в самых дурацких "руководящих" позах, - Иосиф Виссарионович, везде видевший подвохи и намёки, мог ведь маленечко и обидеться. Да и хулиганские припевки "кулацкой" молодёжи - "Чики-брики, некуда податься - э-э-эх, советская власть!", - горланятся здесь с каким-то подозрительным воодушевлением. А главный "враг", озлобленный парень из раскулаченных, и вовсе изображается с явным "пониманием", то есть - с еле подавленной симпатией. Не случайно его с надрывом и нервом играет сам режиссёр.
Словом, причины запрета этого фильма можно вывести как бы из него самого. Но вот, скажем, показанное в ленте Крестьяне (р. Фридрих Эрмлер, 1935) ночное свидание колхозного "вредителя" со своей матушкой - беглой ссыльной, ставшей бездомной странницей, блуждающей по дорогам и околицам деревень. Они судорожно и тайно, словно совершая величайшее преступление, обнимаются в хлеву, бок о бок с мычащей скотиной - он рассказывает, как страшится ночного ареста, а она, с мелкими слезинками на широком старушечьем лице, говорит, что его "раскулаченному" отцу "в далёкой Сибири тошнёхонько канавы копать". Как вообще могла появиться на экранах 30-х эта душераздирающая сцена?

Или - в том же фильме не кто-нибудь, а "положительный" начальник политотдела самым демократичным образом расхаживает по бане в чём мать родила среди таких же голых мужиков. Отчего же здесь-то не раздались истошные вопли газеты "Правда" про "грубый натурализм" или возмутительное "опошление" фигуры чекиста?

А вот - передовой свинарке Варваре снится, что она плавно и торжественно проходит по селу вместе со своим будущим ребёнком и... товарищем Сталиным. К тому же - её дитя зачато в фильме от главного "вредителя". Здесь уж во время просмотра впору ущипнуть себя или глаза протереть: может, как и Варваре, тебе тоже привиделся этот ни с чем не сообразный "сон", решённый к тому же средствами анимации? В Крестьянах она вообще возникает единственный раз и кажется в этом игровом фильме ни к селу ни к городу. Так что же - эта странная, даже какая-то диковатая лента была запрещена или ошельмована? Ничего подобного - в Кремле её одобрили, и вскоре она уже фигурировала в конкурсе первого Московского международного кинофестиваля.

Выходит, запреты рождались от случайностей и высочайших капризов? Но вот, скажем, цепочка фильмов, о которых точно известно, что они пришлись не по нутру Иосифу Виссарионовичу - Моя Родина, Восстание рыбаков, Прометей, Закон жизни. Они - совершенно разные по эстетике и содержанию, и осуждались тоже как бы за "разное". Кстати, формулировки, которыми внешне обосновывался запрет советских произведений, часто наводили тень на плетень - об истинной и часто глубинной причине высочайших запретов указы и "редакционные" статьи умалчивали. Так вот, если эти ленты смотреть подряд - в них сразу обнаружится неожиданный общий мотив.