Венеция же для вас уже дом родной – да и не только для вас. Марко Мюллер любит русское кино, это все знают, и рождаются претензии в конъюнктуре: дескать, снимают кино по такой модели, чтобы попасть в программу.

Есть некая очень удобная позиция, которая состоит в убеждении, что везде конъюнктура, кругом враги. Можно сказать так про любой фестиваль. Я не вижу в Венеции какой-то особенной конъюнктуры. Какая конъюнктура у Сокурова в Фаусте? Но важно еще понять, что фестивали последние 30 лет живут по инерции. Что спорить – Феллини, Куросавы, Тарковского нет. Ночей Кабирии не происходит. Фестивали сами ищут себя. И стараются найти новых ярких художников и при этом остаться на плаву. Но гениев рождаются единицы. И в отсутствие условного Чарли Чаплина, конечно, создается ощущение некой насильственной модели. Критерий искусства – уникальность. Но как ее распознать в нужное время, не знает никто. В чем она: в смелых высказываниях, эстетических изысках, эмоциональности? Фестивали должны были быть фабриками по поиску гениев. А что если новых гениев нет? Поэтому они сами запутались. Поэтому справедливо говорить, что они вынуждены ориентироваться на имена, темы и новизну, и при этом очень часто заблуждаются. А фестивали многое берут у современного искусства – и плохое, и хорошее. Современное искусство ведь построено на отношениях куратора и художника, на именах. Но, по большому счету, есть простая история: существует Федорченко, снимал себе фильмы в Екатеринбурге, его открыла Венеция. Показала сначала один фильм, а затем другой, потом он вышел в прокат во Франции, где его посмотрело какое-то количество зрителей, еще где-то… Нравится эта история или нет – это вопрос личных оценок. Но благодаря фестивалям и этой самой конъюнктуре фильмы показываются в мире, а не только в десяти кинотеатрах в России. И фестиваль все-таки выполняет свою функцию.

Я немного не о том спрашивал: о том, что смысл любого фестиваля состоит в том, чтобы из фильмов, как из иероглифов, складывалось послание зрителю, высказывание о современности.

Наверное. Я думаю, и так, и так, но у фестивалей есть своя политика все-таки, борьба между собой за фильмы. И если задача и стоит такая - сложить из того, что есть, высказывание, – фильмов на то, чтобы сложить, не хватит.


А насколько важно, чтобы кино говорило именно о современности? Все-таки в последнее время эскапизм как мейнстрим, главная тенденция в зрительском кино, вроде бы отступает, социальный заказ на реальность есть.

Да не знаю. Если говорить про русское кино… Если его просто отменить, ничего не изменится. Ну, что-то такое изменится, но зритель примет. Повздыхает – "Ах, было хорошо" - и забудет. Мне лично кажется, что будущее русского авторского кино не за темами, а за экспрессивными и эмоциональными высказываниями. За прекращением одного длинного фильма о том, как живет провинция. Это повторение одного и того же, так больше нельзя. Русское кино неизбежно вступает в эпоху взросления, когда нечем прикрываться, ведь постперестроечная тематика и стилистика умерли. Надо понять, что сменилась эпоха. И вот тогда уже сложится высказывание. Появится выразительность. И неважно, про что это будет – про историю или про современность. Но кинематограф не может существовать, не развиваясь. И вот сейчас нужно сделать решительный шаг, причем сразу во всех направлениях: в чувственности, в экспрессии, в поисках новых путей. А когда этот шаг будет сделан, можно будет о чем-то говорить. Иного пути не дано. Все остальное - стагнация.


Ну а насколько велики шансы, что этот шаг будет-таки сделан? Сейчас же вообще разлито в обществе такое ощущение междувременья, одно высказывание закончилось, другое вот-вот начнется…

Или не начнется. Мы так вот можем х…ячить очень долго.


Ну вот, кстати, прошло какое-то время после того, как произошло два важных события, в которых вы себя достаточно заметно проявили: история с Киносоюзом и история с созданием фонда поддержки кинематографии. Ваше отношение к ним как-то изменилось?

Я много говорил о том, что из фонда ничего не выйдет, пока он остается таким, как есть. В итоге нашего кино стало еще меньше. В 1952 году должен был выйти чемпион проката, фильм Михаила Чиаурели Незабываемый 1919-й. А в прокате он занял четвертое место. Это при всех административных ресурсах, сталинское же время. А первые три заняли фильмы про Тарзана. Вот об этом я говорил еще тогда, когда фонд создавался. Система работать не будет, это и тогда было ясно, и теперь еще очевиднее. Все как всегда: парни (часть парней), которые сами ничего не умеют, оттерли других парней, объяснив, что они все умеют. Отсекли все здоровое. А любое отсутствие конкуренции приводит понятно к чему. Как было, так и осталось – только ушло все молодое и здоровое.