25 мая исполнилось бы 70 лет Олегу Далю – самому странному русскому актеру, именно в виду этой странности реализовавшемуся куда в большей степени, чем его коллеги и современники. Если он и был несчастным человеком (ровно таким же, как его герои, по которым прошла пушкинская "трещина времен"), то как актер – самый счастливый. Нет, не в смысле успеха и званий – последних он как раз не имел. Просто ничья другая фильмография больше не была настолько чистой, лишенной проходных ролей и образов с чужого плеча. Каждая роль – стопроцентно его и ничья больше. Ясно, что за эту чистоту фильмографии нужно было платить . Болезненностью - персонажей и собственной, – непростыми отношениями с режиссерами, наконец, негласным запретом на работу. Но оно, как ни цинично звучит, того стоило.

Далю вроде бы на роду было написано существовать в амплуа невротика: собственно, определение "нервный" и стало самым распространенным в описании его ролей (современниковского Ваську Пепла в "На дне", одну из самых звездных его ролей, сравнивали с вырванным из зуба нервом). Только он был, конечно, из того поколения актеров, которые в амплуа не вписывались. Они слишком сильно резонировали со своим временем, чтобы просто выполнять функции пешек или красок. Они не были функцией – им была уготована куда более серьезная роль: быть героями не фильмов и спектаклей, а времени. Так и Даль – уже стало общим местом говорить о том, что он был самым точным воплощением героя семидесятых: наравне с Высоцким, с которым не зря его схлестнул на экране предельно проницательный Хейфиц в Плохом хорошем человеке.

Нет, он не был героем одного времени – семидесятых, и потому смерть его не выглядит такой трагически-логичной, как смерть того же Высоцкого. Вспомнить хотя бы Женю, Женечку и Катюшу, в которой на фронте оказывался "шпаликовский мальчик" с Арбата. Да и в восьмидесятых он тоже был бы героем времени – можно быть в этом уверенным. Он нашел бы боль и безысходность в этом времени. Только его отношения с этим самым временем были куда сложнее, чем у коллег. Если Высоцкий вступал с ним в неравный бой и погибал, то Даль его пропускал через себя. Как и Женя Колышкин, он не был бойцом, схватка – равная или неравная - не его жанр. Бесконечная мука – вот его реакция на время. Мучаться от его затхлости и безвыходности – вот что значит для Даля "отражать". И, если и придумывать для Даля амплуа, которое, естественно, будет уникальным и ни для кого больше неприменимым, то это именно мучающийся персонаж.
Часто получается, что составить суждение об актере куда легче не по стопроцентно "его" ролям, а по чужим. По тому, насколько он органично существует в чужой шкуре. Так вот трагедия Даля в том, что органика - это не про него. Он не сливался с ролью - всегда оставался собой. В этом смысле показательны самые его бестолковые работы, те немногие безделушки, на которые он-таки решился разменяться – манерный актеришка в гайдаевском Не может быть!, солдат в Старой-старой сказке и главная роль в Тени Кошеверовой. Костюмные роли, в которых актер может снова на время вернуться в драмкружок и получить удовольствие от наклеивания усов и напяливания пыльных камзолов. Так вот в этих "костюмных ролях" он тоже оставался собой. Он умел сделать героем времени, Печориным, кого угодно – хоть Флоризеля, хоть советского шпиона, хоть героя сказки Андерсена. В этом смысле показательно, что, по воспоминаниям однокурсников, на вступительных экзаменах он читал монолог Ноздрева. Читал очень мелодраматично, его интонация была настолько против шерсти персонажа, что это, казалось бы, тотальное непопадание, да и попросту непонимание героя, давало ему новую жизнь. Персонажи перед личностью актера капитулировали – и другого такого случая, другого такого артиста не было.

Опять же, общим местом стало сочинять каламбуры по поводу фамилии и актерской психофизики Даля – далекий, дескать, нездешний. В том-то и штука, что он здешний, хотя и обреченный, бесконечно фатальный. Но обреченный в нынешних условиях. Не сценических, не экранных, а исторических. Был бы нездешний, другой – дожил бы, может быть, до наших дней, и вместо текста про теперь уже далекого актера, окончательно слившегося с историей, пришлось бы писать юбилейный дифирамб или некролог. Но он был здесь – и в этом, если быть честным, вся трагедия его жизни. Это трагедия предельно чувствительного человека "со стеклянными костями", попавшего в мясорубку. И даже тут разделить актера и роль не получается – слишком уж они слитны. А история, которая вообще имеет свойство эту слитность создавать, в данном случае ее только окончательно утвердила. Навсегда.