Иван Кислый
Неполным будет утверждение, что в Аире Вайда виртуозно соединил литературную основу с документалистикой. Нет, более того: он поставил под вопрос сосуществование жизни и кинематографа. Вайда спрашивает: перестает ли жизнь, заснятая на пленку, быть жизнью? И дает вполне однозначный ответ.
Читать далее
|
|
|
|
|
17 мая 2011
Алексей Гуськов
Прошлогодний Хадевейх теперь выглядит лишь краткосрочным экспериментальным отступлением Брюно Дюмона и в тематике, и в стилистике, и даже в формате - это единственный фильм режиссера, скукожившийся до соотношения 1,66:1. Кроме Сатаны, за что-то вымещенный в программу "Особый взгляд", возвращает Дюмона в привычном во всех смыслах виде, но кроет в себе красивую обманку, на последних десяти минутах переворачивающую ширму, которую почти два часа разглядывает зритель.
Развивается Кроме Сатаны по привычным мизантропическим законам - минуте на пятой появившийся на полсекунды мужчина улетает обратно в темноту сарая с пробитой выстрелом из дробовика грудью. Одновременно рожденная и подавленная бытом жестокость вспышками выплескивается на экран, лица героев не намекают даже на способность к сочувствию. Одна безразличная напряженность, разлитая в заурядности пейзажей.
Пейзажи глухой и безрадостной французской глубинки свободно перетекают в грубые ландшафты лиц местного отребья. И то, и другое, с поправкой на близлежащую Бельгию, хорошо знакомо по дюмоновским фильмам Жизнь Иисуса и Фландрия. Непривычным выглядит только главный герой, который то ли по всеобщему убеждению, то ли и в самом деле обладает некими мистическими способностями, которые деревенские смельчаки сметливо применяют для изгнания бесов из родственников. Сам экзорцист выглядит и ведет себя, как тот самый бес, которого надо изгнать. Со всей своей неприглядной загадочностью персонаж без изменений перетекает из Хадевейх - там он пресекал попытку главной героини утопиться, и это единственная очевидная связь двух последних фильмов Дюмона.
Он чужой, живет один в дюнах без крова над головой. Его любит и безуспешно пытается приблизить к себе несимпатичная местная девушка. Он держит дистанцию, но без тени сомнения убивает тех, кто усложняет её жизнь.
Герои являются на экран без предыстории и без имени, удаляются так же. Как случайные наблюдатели, мы плохо понимаем их взаимоотношения, их физиономии многозначительно пусты, причины поступков не объясняются, последствия понятны не до конца. Нет никаких других нарративных слоев, кроме последовательной плоской фиксации событий и лиц. Действие попрятано редким пунктиром в скучных кустиках, до боли похожих на родную среднюю полосу РФ. Уныло шумит ветер; почти физически ощутимо, что холодный. При этом от фильма не оторваться, хотя зрителя приманивает не сам экран, а долгое ожидание какой-то смысловой "косточки", которую не видно, но близкий запах дразнит. И режиссер швыряет её в голодную толпу совсем не с той стороны, с которой она её ждет.
Дюмон предоставляет зрителю лишь просторный полигон и вбрасывает на него несколько простых по форме объектов. Дать им имена вы должны сами, а правила становятся доступны только во время игры. Во что вы там будете играть и станете ли вообще - это уже не его дело. Понятно, почему такой подход многих раздражает. Новый фильм тогда должен раздражать еще больше, потому что к концу вольного пасьянса Дюмон в корне меняет правила, отменяя все предыдущие достижения игрока.
На фоне огромного вонючего букета извращений, патологий и жестокости, цветущего посреди двух конкурсных программ, Кроме сатаны выглядит особенно удивительно. Бельгийские режиссеры Брюно Дюмон и братья Дарденн, двенадцать лет назад работавшие главными шокерами Каннского фестиваля, не жертвую честностью, сегодня вдруг оборачиваются его главными гуманистами.
|
|
|
Версия для печати
