Александр Шпагин
Удивительная лента. Сегодня она воспринимается как внятная, просчитанная аллюзия на те события, которые происходили в реальности. Здесь впервые осмыслена романтическая утопия, которой грезили шестидесятники, - та, что в итоге напоролась на каменную стену, упавшую на весь советский мир после чехословацких событий 68-го. И это был конец свободы.
Читать далее
|
|
|
|
|
27 мая 2009
Владислав Шувалов
 Пиковая дама - шедевр без малейшего преувеличения. Его успех во многом определялся точностью попадания в зрительские ожидания. В то время посетителями синематографа была мелкобуржуазная публика и разный служивый люд, ориентировавшийся в своих чувствах на заморскую красоту и богатство антуража. Обыватель служил, переживал войну, испытывал денежные трудности; наиболее отчаянные играли с судьбой в надежде вырваться из безденежья, большинство предпочитало мечтать о лучшей доле, забываясь в книжной беллетристике и зрелищных аттракционах. Героями фильмов были лихачи, предпочитающие рисковать; во главу драматургического угла ставилась денежная цель. Надо ли говорить, что Германн в исполнении Ивана Мозжухина, самой яркой звезды среди актеров дореволюционного кино, был идеальным героем "серебряного века": честолюбивый, статный, погруженный в себя, внешне свободный от предрассудков общества, но клинически привязанный к собственным маниям и аддикциям. Война, растерянность интеллигенции, упадок настроений, фатализм удобряли всходы декадентской культуры. На авансцену вышли произведения, наполненные пороками, обреченностью, мистицизмом, что позволило Жоржу Садулю, гранду мирового киноведения, назвать "эскапизм" общей идеей предреволюционного русского кино. В центре сюжетов были роковые страсти, персонажами становились авантюрные личности. Сюжет Пушкина позволял талантливому экранизатору усидеть на нескольких стульях: угодить зрителю, привлечь внимание культурного сообщества, поставить перед собой новые задачи в развитии кинематографической выразительности. Вера Орлова играла в фильме Лизавету Ивановну, однако, как это было принято, все актеры работали на одну звезду. Германн Мозжухина был апогеем индивидуализма в русском немом кино. В советские времена образ Германна прочитывали как олицетворение меркантильности и продажности, подтверждение кризиса морали в буржуазном обществе, доводившего до безумия своих членов. Но Мозжухин играет Германна одновременно с ледяной страстью и байронической галантностью. Его герой - не слабак и не пародия, а прежде всего эстет; от него невозможно отвести взгляд. Актер расширил образ и привнес на экран трагедию Фауста, заложившего нечистому душу за три верные карты.
В некоторых сценах Протазанов с Мозжухиным добиваются "эффекта неприсутствия". Германн заполняет собою пространство, приковывает внимание, но для персонажей мизансцены он выглядит как бы невидимым, тенью, уже-не-человеком. …У дома графини разыгрывается ежевечерняя церемониальная процессия: старуха в окружении угодливых камердинеров забирается в карету, и отправляется на бал. Германна никто не замечает, притом, что сложно не обратить внимания на крупного мужчину, который отирается у экипажа и сверлит взглядом хозяйку дома. Маска скорбной отрешенности на лице Германна в этой и других сценах выдаст в герое фантома, неопознанного блудного сына, а его горделивый профиль в треуголке двусмысленно отсылает к Наполеону, узнику внутренних демонов. Опустошенная телесная оболочка, бездна, в которой сгинула душа, столь печальная и столь притягательная, открывает череду инфернальных образов в европейском кино. Через несколько лет эту линию продолжит демоническая галерея Роберта Вине и Фридриха Вильгельма Мурнау, а типаж героя-фантома, потерявшего себя по ту сторону добра и зла, станет визитной карточкой немецкого киноэкспрессионизма, который будут связывать с предчувствием надвигающейся на немецкое общество чумы. Но что тогда в этом случае играл наш Мозжухин? Не то ли самое бесовское отчаяние, ведущее к расщеплению гражданского сознания и утрате морали, которая через год обернется необратимым кошмаром нового варварства. Образ, который прежде трактовался как шизофренически-разоблачительный, сегодня видится духовно-мистическим. При всех послаблениях актерскому составу, подыгрывающему Мозжухину, планка главного исполнения задавала высокий уровень психологической игры для всех остальных.
Здесь закладывалась основа реалистической школы русского актерства. Роль, сыгранная актером, считалась удачной, если она соответствовала средним представлениям о бытовых ситуациях и качестве душевных переживаний. До сих пор русская критика поверяет изображенные в фильме картины т.н. "реальностью", что является пусть и спасованьем перед отсутствием объективных критериев, но всё-таки разумной доктриной, апеллирующей к наблюдательности и жизненному опыту смотрящего. И, несмотря на то, что всякий зритель является носителем своей реальности, личной и субъективной, лучшего подхода придумано не было. Кино способно синтезировать искусственное измерение, которое только при корреляции с нашим опытом, побуждает к рождению сочувственной эмоции. Эти тезисы лежали в основе актерских принципов, но из них проистекала ещё одна классическая черта дореволюционных фильмов – проверить искренность образа, вызвав жалость у зрителя к жертвам прискорбных обстоятельств (лучше - невинным жертвам). Образ Веры Орловой в Пиковой даме вписывался в это положение.
|
|
|
Версия для печати
