Существует мнение, что ваши поздние фильмы не такие жесткие, как более ранние. На ваш взгляд, есть ли в этом доля правды?

Все зависит от того, что подразумевается под словом "жесткость". Я понимаю, о чем вы говорите, но думаю, "жесткость" фильма частично связана с его темой. Безумства в Титикате - жесткий фильм, потому что сами ситуации были жесткими. Танец – это очень сложный вид искусства, и в фильме мы пытались показать и то, как люди ему учатся, и как выходят с ним на сцену.

Я думаю, мои интересы некоторым образом поменялись, и у меня появляется другой опыт, поскольку я старею и часто бываю во всех этих разных местах; но, в сущности, я не считаю, что сильно изменился с 1967 года.

Последний фильм отражает то, к чему я пришел. Я думаю, показывать людей, хорошо выполняющих свою работу – так же важно, как и показывать их работающих паршиво.




В последнее время автор документального кино нередко сам становится участником действия, это своего рода тенденция. Для вашего кино это совершенно не характерно. И Здравозахоронение, и Госпиталь рассказывают о системе здравоохранения, но их подходы диаметрально противоположны.

Ну, Здравозахоронение я не смотрел, но я вообще-то не фанат Майкла Мура.

Почему?

Я думаю, он стремится развлекать. Не думаю, что его интересует глубина.

Я не против того, чтобы автор присутствовал в фильме. Пожалуй, лучшие документальные картины, что мне доводилось видеть, были сделаны режиссерами, которые появляются на экране. Не знаю, смотрели ли вы Марселя Офюльса – Печаль и жалость или Отель Терминус. Офюльс - великий режиссер, потому что он отличный интервьюер, и у него очень острый, аналитический ум. В случае Майкла Мура, я не вижу особенного режиссерского мастерства, и мне кажется, его взгляд на вещи чрезвычайно прост и своекорыстен.

Одна из моих целей – работать с неоднозначностью и сложностью, что находятся в любом предмете. Даже простейшее человеческое действие может иметь массу интерпретаций или последствий. Например, в Безумствах в Титикате есть сцены, где охранники или социальные работники жестоко обращается с заключенными. Но там показаны и другие ситуации, в которых они проявляют доброту. Кто-то из них и жесток, и добр, если не одновременно, то последовательно.

Вы говорили, что Безумства в Титикате более нравоучителен, чем ваши поздние фильмы. Вам хотелось бы переделать какие-нибудь эпизоды?

Да. Ярчайший пример – это насильственное кормление. В этом эпизоде слишком заметна монтажерская рука. Вместо того чтобы перемежать его кадрами подготовки мужчины к похоронам, было бы лучше дать насильственное кормление отдельным эпизодом, затем включить какой-то промежуточный эпизод, и только потом показать подготовку к похоронам, смонтировав ее так, чтобы этого человека можно было узнать.

Мне кажется, то, как я это показал, навязывает идею о том, что после смерти о нем заботятся лучше, чем при жизни. А сели бы я сделал иначе, зритель смог бы сам прийти к подобному выводу, он не был бы ему навязан.

Когда судья наложил запрет на Безумства в Титикате, его основным аргументом была открытость фильма. "Каждому зрителю, - жаловался он. – Приходится решать самостоятельно, что изображено и в каком контексте".

Мне кажется, это неплохое описание приема, который я всегда и использовал. Когда прием работает, он работает, потому что зритель оказывается втянутым в действие, в каком-то смысле ощущает свое присутствие, и ему приходится составлять собственное мнение о смысле увиденного. Это я и пытался сделать в Безумствах и пытался отточить с течением времени.

Меня ужасают романы, которые настолько дидактичны, что причины, по которым кто-то поступает так, а не иначе, абсолютно понятны. И я не вижу причин, почему фильм не может быть таким же сложным, как роман.