Александр Шпагин
Удивительная лента. Сегодня она воспринимается как внятная, просчитанная аллюзия на те события, которые происходили в реальности. Здесь впервые осмыслена романтическая утопия, которой грезили шестидесятники, - та, что в итоге напоролась на каменную стену, упавшую на весь советский мир после чехословацких событий 68-го. И это был конец свободы.
Читать далее
|
|
|
|
|
24 июня 2009
Владислав Шувалов
 Теперь понятно, почему некоторые российские обозреватели, видевшие победоносный фильм Ханеке на каннском фестивале, предпочли пересмотреть его на пресс-показе 31-го ММКФ (первый сеанс в России). Фильм насыщен речью многочисленных разновозрастных героев, в т.ч. внутренним монологом учителя, ретроспективно обращающегося к таинственным событиям в немецкой деревушке накануне Первой мировой войны. Ханеке требует моментального включения, вбрасывая в фильм сразу всех персонажей, необходимых сюжету – а это несколько семей, в общей сложности до трех десятков человек. Фильм не стоит на месте, и как всегда у австрийца, не дает времени на раскачку - разбираешься по ходу, кто кому кем приходится, как кого зовут, кто перед кем провинился, и чем. Фильм, действительно, хочется посмотреть второй раз.Поскольку Ханеке, мастер филигранной драматургии, переплетает всех действующих персонажей, то углубляться в перипетии сюжета притчи, к тому же имеющей детективную канву, бессмысленно и вредно. К моменту выхода фильма, мировой прокат которого начнется в октябре ("Кино без границ" выпустит фильм значительно позже), важно знать лишь то, что и так известно, благодаря всемирному сарафанному радио, сопровождающему фестивальное шествие обладателя "Золотой пальмовой ветви"-2009. Действие происходит в протестантском селении на севере Германии в 1913-1914 гг. Подозрительные несчастные случаи и нераскрытые преступления, охватившие деревню, нагнетают атмосферу страха и взаимной ненависти. Однако общая нервозность не выходит наружу, а смиренно подавляется в соответствии с психологией христианского сознания. Любой персонаж может оказаться в одной ситуации палачом, в другой — жертвой. Шаг за шагом зритель проникает все глубже в быт каждой из четырех семей (занятно, что у глав семейств нет имен, только социальные роли – барон, пастор, управляющий, крестьянин), открывая для себя мир акцентированной жестокости, доносов, страха, наказания.
Огонь ненависти и бездушия в одном отдельно взятом селе ровно через двадцать лет зайдется пламенем в масштабе одной отдельно взятой страны. В связи с очевидной аналогией сформировалось мнение, что Белая лента - фильм о зарождении фашизма. Хочется знать, откуда всё началось, кто виноват, но Ханеке не показывает истока жестокости. Дети, какими бы они ни были, есть порождение своих родителей, которые тоже были результатом воспитания своих родителей, а те, в свою очередь, также были плотью от плоти своих предков и т.д. На провинциальном примере автор дает не причину фашизма, а предпосылку - момент, предшествующий тектоническому сдвигу всеобщей нравственной коры. Из века в век, говоря языком фильма, с каждой "белой лентой" (т.е. с каждой конфирмацией), с каждым новым поколением, зло укреплялось в человеке, опираясь на слепую веру и безбожное просвещение, варварскую горячность и холодный рационализм. Зло, беря на вооружение прогресс и предрассудки, власть и слабость, занимает все большее пространство души до тех пор, пока не достигает критически опасной отметки, детонировавшей двумя мировыми войнами.
В фильме нет ни одного положительного героя, все - простолюдины, аристократы, духовный сановник, проводники светских занятий - заражены вирусом душегубства. Не на кого опереться, общество взрослых культивирует одну зияющую черную дыру. К моменту конфирмации и дети будут обработаны: душевно поломаны, унижены, перекроены. Они будут подавлять слабых, лгать старшим, повиноваться сильным, а затем мстить, соревнуясь в изуверстве и садизме. В этом нет ничего удивительного – дети должны превосходить своих отцов.
Ад немецкого Догвилля представлен в палитре равномерного хладнокровного висконтиевского стиля. Ханеке верен медицинскому подходу, с невозмутимостью хирурга, вскрывая орган за органом, одну социальную прослойку за другой, и выдавая неутешительный эпикриз в неотвратимости пандемии насилия.
Некогда другой безжалостный мэтр, Ларс Фон Трир, прислал на пустыри Догвилля ангела истребления, которому во спасение земли обетованной надлежало сжечь гадюшник. У Ханеке в запасе нет такого человека, которому можно было бы доверить зажечь фитиль и художественным аллюром остановить сгущающийся мрак. Террор – как форма самоутверждения - бесконечен в своем историзме, он длится веки вечные, впитываясь с молоком и передаваясь на генном уровне. По Ханеке таинство миропомазания заключается в приобщении к тотальному террору, которому нечего и некого противопоставить. Нарыв будет наливаться бордовым, воспаляться гнойными язвами до последнего, когда уже нельзя будет заретушировать фурункул, спрятать абсцесс, терпеть зуд, утихомирить боль. Забавные игры, скрытые за непроницаемыми стенами патриархально-семейного концлагеря, через годы созреют и взорвутся ужасом массового уничтожения. Михаэль Ханеке трудится над формулой абсолютного зла всю жизнь, код насилия, кажется, уже известен, но вакцины против него нет, кроме сомнительного утешения, что зло проявляется только там, где ещё не уничтожена жизнь.
Белая лента реж. Михаэль Ханеке
|
|
|
Версия для печати
