О фильмах Дэвида Кроненберга эффектно писать с использованием медицинской терминологии – сам режиссёр своей многолетней исследовательской практикой, к тому же с неутомимостью прирождённого мозгоправа, побуждает критиков именно к подобной реакции на свою деятельность. С дотошностью естествоиспытателя раз за разом Кроненберг отыскивает и визуализирует тот (по Фрейду) «скрытый континент души», без которого тебя нет, но который лучше запрятать поглубже в недра и забыть к нему дорогу.
Когда некоторое время назад я задумался о вариантах перевода «A History Of Violence», я и подумать не мог, что ключевым словом названия (после просмотра) окажется не «насилие» (или «жестокость»), а слово, выглядевшее на первый взгляд по-комиксовому высокопарным, и лёгкомысленно оказавшееся затёртым нашими переводчиками.
«История».
Как клиническая карта, фиксирующая движение метастаз, рецидивы и отходняки. Как возраст дерева, который можно определить по кольцам, только распилив многовековой исполин пополам. Как внутренний винчестер, содержащий в папках своей памяти нужное, ненужное и ужасное. История как система координат, к функции которой – времени – взываешь, если хочется навеки затереть опасные следы и вытравить позорящие биографию фрагменты прошлого; а если невозможно отправить в корзину нежеланные файлы, то, по крайней мере, похоронить под страницами толстой летописи несколько беспощадно приговаривающих тебя строчек…
Я ничего не написал про ряд эпохальных фильмов о природе насилия («Избавление» - «Соломенные псы» - «Таксист») – ряд, дополненный ещё одной, пусть и далекой от совершенства лентой падкого до «гипертрофированного реализма» режиссера Кроненберга. Я ничего не написал о проблеме насилия, мотивах его применения и степени гражданской оправданности. Оставляю эту возможность тем, кто здоров, кто потушил очаг возгорания и отошёл на безопасное расстояние, тем, кто изучает клинические случаи по чужим историям болезни. Сам же я не хочу постулировать о «чувстве зверя». Пускай спит - надеюсь, что не проснётся…
Версия для печати
