Фильм оказался и впрямь уникальным явлением, каких доселе я не припомню. Но перед тем, как записывать фильм в открытия года и национальные артефакты, нужно расставить акценты.
Раз-два.
Как и сырая маргинальная проза Сорокина, картина воздействует на уровне физиологии, той самой, с помощью которой нутром чувствуешь сермяжную правду печатных сорокинских экзерсисов. Видимо, всё лучшее фильму действительно досталось от автора сценария. А лучшее – это первые тридцать минут фильма, эпизод «разговора в баре». Вывернутая наизнанку чеховская драматургия, феноменальная по исполнению тирада, беспримерно кинематографичный этюд уровня Тарантино (как известно, мастера неподражаемого базара в мировом кинематографе). И, наконец, стопроцентное попадание в тело эпохи, рождающее человеческую комедию о «кидании понтов» как свойстве времени, эквиваленте нирваны и целевого устремления современника.
Три-четыре.
Как только героиня садится в поезд, который прогоняют мимо забора с колючей проволокой, начинаешь чувствовать неладное. Медленно куда-то улетучивается всё сорокинское (читай, всё лучшее) – конгениальный авторский абсурд бытия, абсцесс современности, инфицированной вирусом хаоса. И дальше – хуже.. Возникает ощущение, что режиссеру, необходимо было отчитаться за бюджет перед извращенцем заказчиком и каким угодно мусором, но добить-таки двухчасовой хронометраж ленты. Съёмочная группа словно сгинула в российской глуши, вымазавшись по уши (хочется сказать, по самые ukh’и) в деревенской грязи, в буквальном смысле потеряв лицо. Свыше часа экранного времени идёт демонстрация того, что удалось наснимать «на натуре», кадры, лишенные всякого идейного замысла и сколь-либо художественного подхода. Собственно, кино как вид искусства уже закончилось. Причём, это не метафора - исследовать эту часть фильма следует уже не с точки зрения искусствоведения, а с позиции уголовного права. Съемочная группа, в поисках шокирующего акта, спаивает своих статисток на глазах у зрителей и инициирует их разврат, запечатлевая это на плёнку, чем расписывается в полной творческой недееспособности и личной нравственной деградации. По своим изобразительным средствам, это мало отличается от фиксации безымянными операторами казней военнопленных в горных аулах. С моей точки зрения – это даже не порнография, это преступление, сознательное смакование непотребностей посредством растления с эгоистичной целью перейти все допустимые моральные границы, чтобы «выпендриться», привлечь к себе внимание «образованных» выродков и обеспечить заказ у ищущих острых ощущений духовных вырожденцев.
Версия для печати
