Удивительная лента. Сегодня она воспринимается как внятная, просчитанная аллюзия на те события, которые происходили в реальности. Здесь впервые осмыслена романтическая утопия, которой грезили шестидесятники, - та, что в итоге напоролась на каменную стену, упавшую на весь советский мир после чехословацких событий 68-го. И это был конец свободы. И выхода из сложившейся ситуации не было. И нужно было жить, но жить как-то иначе.

Но имели ли все это в виду авторы? Навряд ли. Скорее, ощущали что-то, предчувствовали – на уровне подсознания… Может быть.

Нет, не социальные события послужили отправной точкой для создания фильма, а прекрасный белый пароход-ресторан на ночном берегу Черного моря в Болгарии. Пароход был освещен светом, на его палубе танцевали люди. Режиссер будущего фильма Павел Любимов стоял, смотрел на него… Именно тогда он понял, что следующим его фильмом будет экранизация повести Грина "Бегущая по волнам".

Пьянящая радость бытия обернется горьким похмельем, пароход превратится в красивую снаружи, но весьма отвратительную внутри шхуну, а радостное, легкое веселье приобретет черты страшного, зловещего карнавала.

Именно в такой мир попадет известный пианист Гарвей, герой фильма. Однажды, после очередного гастрольного концерта спрыгнет с поезда и окажется в какой-то странной точке земного шара. В прошлом? В будущем? Нет, в несбывшемся, как пел за кадром, будто предупреждая героя, А.Галич. Но герой пойдет навстречу своей мечте – какой-то, непонятной… прекрасной. Как и шестидесятники, идущие навстречу солнцу, подобно маленькому герою культового фильма 1961-го года Человек идет за солнцем. Другой фильм 60-х – документальный – назывался Семь шагов за горизонт. За горизонт – уже хорошо. Главное – идти. Или прыгать через речку, как в финале Добро пожаловать – нет, отнюдь не за бугор, а просто через речку, низачем, просто так, по горизонтали, вечной горизонтали… А вертикали не было, потому что о Боге они ничего не знали.

Прыгать, идти, бежать - для того, чтобы возвратиться назад. Это потом уже, в фильмах по сценариям В.Мережко (Здравствуй и прощай, Уходя-уходи, Трын-трава, Прости) возвращение будет осознано если не как трагедия, то как трагическая неизбежность. По своей природе очень смешная, потому что хотелось бы задать вопрос, зачем же бежали, если точно знали, что вернетесь – к родному мужу, к родной жене, в родную деревню, в родной рабочий поселок, в родное дерьмо… Которое уже так обрыдло – сил никаких нет. Но оно и есть – весь твой мир, весь твой, понимаешь, космос. Двигаться некуда. И выхода нет. Но это в 70-е.

А у шестидесятников был выход – через речку. Взлететь, но как-то ненадолго, воспарить, подобно курице, но одухотворенно. В красоте куриного полета – сила. Кто красивей воспарит, тот, может, и улетит – туда, за горизонт. Вот и герой Бегущей по волнам попытался. И куда-то улетел.

И попал на прекрасную яхту, управляемую великим и знаменитым, мощным и непобедимым капитаном Гезом, слава которого распространяется за пределы здешней округи. И увидит он Геза – маленького лысого человечка, когда-то, может быть, и лидера, и героя, а теперь спившегося, непросыхающего и маловменяемого хама, переполненного романтическими мечтами и философскими сентенциями, уверенного в своей непогрешимости и все еще достаточно крепко держащего власть. По первому его приказу слегка взбунтовавшийся Гарвей будет выдворен за пределы яхты в океан – правда, на шлюпке – авось, спасется.

Спасся. Гарвея подберет судно, управляемое другим капитаном по имени Проктор – оно и привезет героя в какую-то удивительную страну. И попадет он на странный и страшный карнавал, где его встретят клоуны-монстры, бредущие на ходулях, зловещие маски… Кто-то неизвестный будет подговаривать его выстрелить в капитана Геза. Тот тоже будет здесь. Он, уже хорошо осведомленный о грядущем покушении на него, придет взглянуть в глаза Гарвею – человеку, который пришел его убить. Но Гарвей, уже столкнувшийся со злом и подлостью, все равно будет упорно верить, что это самая лучшая, самая замечательная страна, что он встретит девушку по имени Фрэзи Грант – ту самую, что по легендам обладает волшебной силой появляться в море перед потерпевшими кораблекрушение и спасать их. Да будет, будет и она здесь, и появится она в качестве любовницы Геза – обычная женщина, каких много, никакого особого очарования, тем более никакого волшебства. Гез погибнет очень скоро, на этом самом карнавале – кто-то выстрелит в него. Выстрелит по очень простой причине, – Гез во всеуслышание объявил, что втайне от него на его шхуне провозили наркотики и что теперь он пойдет и всех сдаст. Обвинят, конечно, героя. Впрочем, его скоро отпустят, – кому он тут нужен, чужой, ничего не понимающий? И он окажется на площади, где состоится митинг в честь разрушения статуи "бегущей по волнам" – символа местного города. Вместо него построят новый, из золота, и "бежать" статуя будет не в море, то есть в никуда, а к нам, к людям. Руководить митингом будет первый помощник Геза Бутлер. Это он и выстрелил в Геза, – но тот тоже давно никому не был нужен, сей осколок какого-то романтического прошлого, спившийся тип с непомерными амбициями на духовную власть над местными умами, былая легенда прогнившей утопии. И понесется над площадью, над всем этим миром закадровая песенка Галича: "Все наладится, образуется, виноватые станут судьями, что забудется, – то забудется, сказки – сказками, будни – буднями… будет тишь да гладь – благоденствие, никаких тревог не останется, и покуда не наказуется, безнаказанно и мирно будем стариться". Останется здесь и Гарвей. Просто потому, что выхода из этой страны нет. Шлюзы запаяны, гайки закручены, граница на замке. И не нужно никакого расстрела, никаких трагедий, - впереди обычная жизнь.

…Все-таки удивительно, как в этом фильме все сошлось. Как в "Песне о Буревестнике", которую мы в школе проходили в качестве истории партии: "гагары – левые эсэры, пингвин – меньшевик, буревестник – большевистская партия". Но там все трактовалось грубо и примитивно, а здесь – извините. Здесь идет игра на уровне подсознания. Здесь получилась аллегорическая притча, но притча-абсолют, когда лучше и не скажешь.

Что такое, например, Гез? Характерно, что его играет Р.Быков, незадолго до этого представший на экране в роли другого нелепого и смешного злодея-романтика – Бармалея. И в том, и в другом образе сегодня странным образом угадываются черты Хрущева, и даже не его самого, а явления, которое он представлял. Явления романтической власти без царя в голове, грезящей своей собственной – такой близкой и понятной всем – мечтой о коммунизме и при этом беспрестанно совершающей вздорные поступки, лишенные какой-то более-менее внятной логики. Власти, которая столь проста, демократична и близка твоему сознанию, но при том беспрестанно раздражает тебя, заставляя дергаться, рыпаться, тревожиться и огорчаться. Путь, которым ты идешь рядом с ней, предельно понятен, цель общая, но почему дорога так петляет, почему ты на ней беспрестанно падаешь от пинков под зад, толком понять не получается. И уже возникает некоторая надежда на "тишь да гладь – благоденствие". Но вот они и появляются – иные, другие, прагматичные, никакие. Хитом конца 60-х становится песенка юной Пугачевой "Робот, ты же был человеком". Снимаются фильмы о нашествии на советское общество роботов – Его звали Роберт, Формула радуги. И ты, воспаривший, видишь сверху, что приземляться-то некуда, – там, внизу, пока ты летал, образовался совершенно другой мир, – четкий, внятный, хитрый, осторожный, замкнутый. Все Айболиты, Бармалеи и Гезы убиты, виноватые стали судьями. Романтическая утопия не состоялась. Нужно тоже выживать – хитрить, ускользать. Но в хитрости нет места романтике, это другой способ миропонимания.
Когда все это окончательно станет ясно, огромное количество крупных, знаменитых, достойных, способных и талантливых режиссеров – да бери выше! – художников 60-х окажутся в прострации. Их время закончится. Ничего не снимет в 70-е Хуциев, посредственные ленты начнет ставить Тодоровский, еще более посредственные – Марк Осепьян, Алексей Салтыков, Григорий Чухрай (многие из них найдут себя в 80-е, но об этом особый разговор). Тот же Павел Любимов, автор фильма Бегущая по волнам, станет одной из первых жертв. Или уж во всяком случае, одной из самых очевидных. Чуть оглянется назад в следующем фильме Впереди день, но впереди будет если не ночь, то туман – год за годом начнут выходить его фильмы Свой парень, Весенний призыв, Предел желаний и так далее – без божества, без вдохновенья, никчемушные. Возникнет небольшой прорыв – Школьный вальс – а потом снова ничто, серая пустота. Его белый пароход с прекрасным карнавалом уплывет далеко в неведомые моря – по направлению к Зурбагану. А он, как Гарвей, останется на суше. В выжженном пространстве.

Но перед этим создаст выдающийся фильм – Бегущая по волнам. Предвестие Горина и Захарова, первую ласточку будущего кинематографа – кинематографа притч и аллюзий.

Здесь аллюзии не задумывались. Но было прощание с иллюзиями. Да, оно возникало уже почти во всем кинематографе конца 60-х – и в гротесковом (Тридцать три, Серая болезнь, Спасите утопающего), и в экзистенциальном (Долгая счастливая жизнь, Июльский дождь, Короткие встречи), и в лирико-психологическом (День солнца и дождя, Личная жизнь Кузяева Валентина). Еще не было понятно, с чем конкретно стоит прощаться и почему никогда уже не будет долгой счастливой жизни, но ощущение крушения, обвала, предчувствие боли – витали в воздухе.

Шестидесятники были сильны лирическим Чувством, но Разума им не хватало, отстраниться от происходящего и осмыслить его они не могли. Им оставалось лишь двигаться вслед за реальностью, и она открывалась им навстречу. И сама начинала подсказывать смыслы, одухотворять происходящее на экране (да и вообще в искусстве. Да и в жизни тоже). Но потом их среда, их почва, их Реальность стала исчезать, – и мир постепенно начал вбирать себя обезбоженное пространство Прощания. Мы вместе с героями физически чувствовали эту обезбоженность, двигались вслед их состоянию, и мир наполнялся нашими чувствами, нашей тревогой, нашей тоской. В каждой клеточке экрана присутствовал взгляд лирического героя фильма – наш взгляд. И мир принимал очертания его души, становился им самим. Превращался в Слово. Так через обезбоженное пространство входил на советский экран Бог. Но оставался незамеченным, неузнанным.

Однако обезбоженный мир в искусстве лишен возможности движения, он рано или поздно - через внутренний кризис – приводит к тупику. Экзистенциальное кино конца 60-х – уже предвестие кризиса нашего кино, который зацветет буйным цветом в начале 70-х. Вырвутся из этого тумана только циники, игроки и эскейписты. И создадут новое – другое – кино.



Но первым-то вырвался Любимов со своей Бегущей по волнам. Вырвался сам еще не зная куда, как и его герой. И он тоже напорется на стену, – фильм будет расценен как неудача – причем, либеральной критикой. Не было еще путей подхода к такому кинематографу.

Герой притч 70-х – не Гарвей, а, условно говоря, Мюнгхаузен. Это герой Даля, Янковского, Мягкова – герой все понимающий, внутренне жесткий и ироничный. Гарвей мягок, податлив, слаб. Лиричен настолько, что кажется почти недалеким. Он вроде бы и понимает, что с ним происходит, но как-то импульсивно, немного по-женски – задает много вопросов, но сам боится делать какие-либо выводы. Идет вслед за реальностью. Но она для него так и остается неузнанной. И странный вывод хочется сделать – человек, смотрящий на мир широко распахнутыми глазами, не желающий расставаться со своей верой во все лучшее и светлое, человек, радостно шагающий навстречу тому, что встречается на его пути, "бегущий по волнам" житейским – есть человек слабый. И он да проиграет. У него нет защиты, нет брони, он почти жалок.

Таким жалким станет к концу своей "долгой", "счастливой" жизни лидер 60-х, его нравственный центр – Геннадий Шпаликов. Новое время убьет его. И лишит таланта многих шестидесятников.

Но это будет позже. Пока же было интуитивное предупреждение о будущем – фильм Бегущая по волнам. Но они не услышат его. Не услышит его и сам режиссер. Увы, так бывает.