Обследуя "полку", куда советская цензура отправляла неугодную властям кинопродукцию - можно, конечно, подумать, что в СССР запрещали всё и вся, и даже на всякий случай, и никакой системы здесь не было. Кажется, что здесь, как в миниатюре - тоже мерцали контуры родимой репрессивной реальности. "За что же всё-таки взяли Ивана Ивановича?.." - морщил лоб и терзал шевелюру иной заезжий иностранец, заведомо предполагая в действиях арестованного хоть какие-то подрывные козни. А для гражданина самой счастливой страны загадок не было, и он молча вздыхал, фаталистически разводя руками - "От сумы да от тюрьмы не зарекайся, дорогой товарищ. Все там будем".

Порой, впрочем, сразу было видно, за что именно запрещалась та или иная лента. Вот, скажем, комедия Моя бабушка" (р. Котэ Микаберидзе, 1929) - шедевр экспериментального кино, истинный манифест художественной свободы 20-х годов: в фильме действовали "живые" и анимационные персонажи, приёмы условного театра сочетались с сюрреалистической образностью, социальная сатира - с "чёрным юмором". Словом, хватало поводов, чтобы прихлопнуть эту залихватскую ленту за "формализм" - но за это "клали на полку" с 1936-го года, а Мою бабушку запретили с более экзотичной на нынешний взгляд формулировкой. В доносе, направленном в ОГПУ, говорилось, что эта лента выражала "троцкистское отношение к загниванию советской системы" /Цит. по: Евгений Марголит и Вячеслав Шмыров. (Из'ятое кино), 1924-1953. Москва, 1995, Информационно-аналитическая фирма "Дубль-Д". С. 9.

Сегодня в ходу плоское утверждение, что Троцкий, мол, был такой же палач, как и Сталин, а пострадал в ходе борьбы за власть. Однако единственным пунктом его политической программы, вызывавшим действительную ярость Сталина и его подручных, была вовсе не пропаганда мировой революции, как издавна принято считать, а "рабочий контроль" над аппаратом. Это, по сути - законное и демократичное требование сделать механизмы управления государством предельно прозрачными для обычного труженика, что и сегодня для нас кажется куда утопичнее мировой революции: властный аппарат, обслуживающий исключительно свои внутренние потребности, покушение на келейность своих решений не потерпит ни при какой погоде.

И, когда в ленте Микаберидзе на пороге затхлого и мертвенного, существующего по своим каким-то извращённым законам мира бюрократии, возникала, как заслуженное возмездие, фигура монументального рабочего, который обводил аппаратчиков тяжёлым "инспектирующим" взглядом, а затем решительно грохал ногой об пол, наглядно и прямо в этих кадрах сотрясая всё это творящееся безобразие - конечно же, современники воспринимали эти образы как прямое воплощение знаменитого "троцкистского" лозунга "Даёшь рабочий контроль!"

Громкие запреты многих советских лент тоже вполне обьяснимы. Так, в комедиях Александра Медведкина цензура совершенно точно ощутила вольное или невольное глумление над святая святых - советской мифологией. Фильм Мечта (р. Михаил Ромм, 1941-1942) снимался после "пакта о ненападении", в разгар обличений "панской Польши" - и был закончен, когда приспела пора обличать уже не "панов", а былых союзников, ставших в одночасье "проклятыми немецко-фашистскими захватчиками". Фильм Убийцы выходят на дорогу (р. Всеволод Пудовкин, Юрий Тарич, 1943), снятый по пьесе Брехта, показывал, как запуганные граждане Третего Рейха, кишащего доносчиками, трясутся от ужаса, ожидая визита ночных гостей из Гестапо. Он был тихо запрещён худсоветом самой студии - её работники резонно решили, что после показа в Кремле столь двусмысленного произведения их же головы и полетят в первую очередь. Так что - безопаснее было соврать, будто его и в помине не было. Взрывной подтекст пронизывает и незавершённую эпопею Иван Грозный (р. Сергей Эйзенштейн, 1943-1945), рисующую зловещую атмосферу репрессивного режима и кровавый разгул своры опричников...

А вот, скажем, куст фильмов, где протест против советского строя не разглядеть и в лупу, но в историях их вроде бы самых иррациональных запретов можно всё же уловить некую не сразу видимую закономерность.

Запрет картины Моя Родина (р. Александр Зархи, Иосиф Хейфиц, 1933) выглядел эксцентрично даже для времени Первой Пятилетки, когда фильмы запрещались пачками. Эта же лента торжественно выпускается на экраны в День Красной Армии, что само по себе свидетельствует о её идеологической безупречности, пресса полна восторгов...

Однако уже 03.04.33 "Правда" огорошивает сообщением ТАСС о запрете Моей Родины, который обосновывался самым невразумительным образом. Пресса трубит отбой - газетчики каются за былые восторги по поводу "вредной" картины, Начальник Главного управления кинопроизводства Б.З.Шумяцкий, давно ли её приветствовавший, теперь прозревает и бичует себя за утрату бдительности, а авторов фильма - за то, что людей новой эпохи они изобразили-де как "каких-то бесхарактерных и безвольных", с "непротивленческими чертами" (См.: Б.З.Шумяцкий. Вредная картина - в газ.: "Комсомольская правда" от 06.04.33).
Ясно, что сам по себе Борис Захарович был неспособен на такие виражи - ни с того ни с сего отменять свои же решения, да ещё объявлять их едва ли не вредительскими. Киномеханик Совкино рассказал Хейфицу под страшным секретом: "...вечером /.../ въехали в наш двор четыре чёрных "линкольна". Вышли все, вот эти, что здесь висят (он показал на портреты руководителей в тёмных рамах). После просмотра /.../ слышу, Сталин говорит Кагановичу: "Пиши!" И диктует ему, а тот записывает: "Картина Моя Родина запрещена как вредная". Подумал и буркнул: "ТАСС"..." /Евгений Магролит и Вячеслав Шмыров. (Из'ятое кино), 1924-1953. Москва, 1995, Информационно-аналитическая фирма "Дубль-Д". С. 35/.

Тем же незатейливым образом, что и это "сообщение ТАСС", создавалась в славные годы масса других "редакционных", то есть не подписанных, статей "Правды" и партийных постановлений. На фигуру, маячившую за этими "плодами коллективного разума", ясно указывают лексические и смысловые совпадения в документах, далеко разнесённых во времени. Не по нутру, скажем, нашему стальному вождю были разные там бесхребетные непротивленцы - они мерещились ему не только в Моей Родине. И вот Постановление ЦК ВКП(б) от 04.08.46 обвиняет Эйзенштейна, помимо всего прочего - в том, что он представил этого "человека с сильной волей и характером, - слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета" (Там же. С. 91-92).

"...мрачность подобных фильмов порочна по существу" (Цит. по: Кремлёвский кинотеатр. 1928 - 1953. Документы - Москва, РОССПЭН, 2005. С. 924), - припечатал Сталин выдающуюся ленту Восстание рыбаков (р. Эрвин Пискатор, 1934). Здесь уж даже дипломатичный Иван Большаков, сменивший расстрелянного Шумяцкого, принялся осторожно внушать вождю, что снял эту "мрачную" ленту, к сожалению, всемирно известный режиссёр и немецкий антифашист - иностранец как-никак, и, запретив её - хлопот не оберёшься: поднимутся клеветнические вопли, что под сталинским солнцем Пискатор так же неугоден, как и в гитлеровской Германии. Время советских расправ с антифашистами ещё не подоспело - так что пришлось, скрипнув зубами, стерпеть выход Восстания рыбаков на экраны.

Истории же иных запретов при всей их необычности - казались прямо-таки стандартными. Так, фильм Прометей (р. Иван Кавалеридзе, 1935) - уже на экранах, пресса хорошая, как вдруг - бац! - гром из тучи, "редакционная" статья "Правды" от 13.02.1936 - и лента, рисующая царскую Россию как тюрьму народов, ложится "на полку".

Фильм Закон жизни (р. Александр Столпер, 1940) тоже сдёргивают с экранов после его разгрома в опять же "редакционной" статье "Правды" от 17.08.1940. Она столь красочно расписывала "клеветническую" ленту - "...студенты и студентки напиваются до галлюцинаций..." /Цит. по: Евгений Магролит и Вячеслав Шмыров. (Из'ятое кино), 1924-1953. Москва, 1995, Информационно-аналитическая фирма "Дубль-Д". С. 67/, - что группа молодёжи, читавшая в трамвае свежую газету, едва завидев мелькнувшее за окном название фильма со столь завлекательным содержанием, попрыгала с вагонных подножек, бросилась к кассам кинотеатра... и успела-таки с немалым удовольствием посмотреть уже запрещённую ленту. После сеанса, как вспоминает один из этих счастливчиков - они увидели, как охваченные ужасом работники кинотеатра, проявившие преступную нерасторопность в деле ознакомления с партийной прессой, судорожно сдирают с фасада афиши Закона жизни.

Вообще - кинематографические предпочтения Сталина трудно привести в некую систему. Так, к Эйзенштейну он относился настороженно, фильмы его запрещал лично и с самыми свирепыми формулировками, а такого же вроде бы "формалиста" Александра Довженко в 30-е годы прямо-таки обхаживал. "Вот, напустил туману, символов. Но это ничего. Он проще не может. Одним словом, "наплыв". А получается здорово", - слышалось благодушное ворчание Сталина во время просмотра фильма Аэроград (1935). Борис Шумяцкий, поедом евший режиссёров за всякие там "формалистические" фокусы и ребусы, не удерживается от любимой песенки: "Но если бы он смог сделать более чёткий сюжет, дать более простые /.../ формы..." Сталин, однако, не поддаётся мягким науськиваниям призвать к ответу зарвавшегося "формалиста" - здесь он проявляет чудеса либерализма и терпимости: "Да, но /.../ это /.../ и в его манере, и в его понимании явлений. Иное у него вряд бы вышло" (Цит. по: Кремлёвский кинотеатр. 1928-1953. Документы - Москва, РОССПЭН, 2005. С. 1028).

А вот сталинские зигзаги восприятия фильма Гармонь (р. Игорь Савченко, 1934). В июне 1934-го, во время первого просмотра, вождь поначалу очень даже его нахваливает, но вскоре, тревожно отмечает Шумяцкий, начинают раздаваться его недовольные реплики. Уже в августе Сталин однозначно называл этот фильм "дрянью". Однако до своего решительного запрещения лента "дозрела" только через два (!) года после её выпуска на экраны. Фантасмагория, однако.

Можно, конечно, предположить, что, когда герой фильма, весёлый гармонист Тимошка, став начальником и... памятником самому себе, тяжело стучит по родному селу чугунными сапогами и, как при официальной фотосъёмке, застывает в самых дурацких "руководящих" позах, - Иосиф Виссарионович, везде видевший подвохи и намёки, мог ведь маленечко и обидеться. Да и хулиганские припевки "кулацкой" молодёжи - "Чики-брики, некуда податься - э-э-эх, советская власть!", - горланятся здесь с каким-то подозрительным воодушевлением. А главный "враг", озлобленный парень из раскулаченных, и вовсе изображается с явным "пониманием", то есть - с еле подавленной симпатией. Не случайно его с надрывом и нервом играет сам режиссёр.
Словом, причины запрета этого фильма можно вывести как бы из него самого. Но вот, скажем, показанное в ленте Крестьяне (р. Фридрих Эрмлер, 1935) ночное свидание колхозного "вредителя" со своей матушкой - беглой ссыльной, ставшей бездомной странницей, блуждающей по дорогам и околицам деревень. Они судорожно и тайно, словно совершая величайшее преступление, обнимаются в хлеву, бок о бок с мычащей скотиной - он рассказывает, как страшится ночного ареста, а она, с мелкими слезинками на широком старушечьем лице, говорит, что его "раскулаченному" отцу "в далёкой Сибири тошнёхонько канавы копать". Как вообще могла появиться на экранах 30-х эта душераздирающая сцена?

Или - в том же фильме не кто-нибудь, а "положительный" начальник политотдела самым демократичным образом расхаживает по бане в чём мать родила среди таких же голых мужиков. Отчего же здесь-то не раздались истошные вопли газеты "Правда" про "грубый натурализм" или возмутительное "опошление" фигуры чекиста?

А вот - передовой свинарке Варваре снится, что она плавно и торжественно проходит по селу вместе со своим будущим ребёнком и... товарищем Сталиным. К тому же - её дитя зачато в фильме от главного "вредителя". Здесь уж во время просмотра впору ущипнуть себя или глаза протереть: может, как и Варваре, тебе тоже привиделся этот ни с чем не сообразный "сон", решённый к тому же средствами анимации? В Крестьянах она вообще возникает единственный раз и кажется в этом игровом фильме ни к селу ни к городу. Так что же - эта странная, даже какая-то диковатая лента была запрещена или ошельмована? Ничего подобного - в Кремле её одобрили, и вскоре она уже фигурировала в конкурсе первого Московского международного кинофестиваля.

Выходит, запреты рождались от случайностей и высочайших капризов? Но вот, скажем, цепочка фильмов, о которых точно известно, что они пришлись не по нутру Иосифу Виссарионовичу - Моя Родина, Восстание рыбаков, Прометей, Закон жизни. Они - совершенно разные по эстетике и содержанию, и осуждались тоже как бы за "разное". Кстати, формулировки, которыми внешне обосновывался запрет советских произведений, часто наводили тень на плетень - об истинной и часто глубинной причине высочайших запретов указы и "редакционные" статьи умалчивали. Так вот, если эти ленты смотреть подряд - в них сразу обнаружится неожиданный общий мотив.

Одну из самых ярких героинь Моей Родины обычно не упоминают. Это - проститутка, сыгранная замечательной актрисой Людмилой Семёновой, известной в основном по фильмам Чёртово колесо (р. Григорий Козинцев, Леонид Трауберг, 1926) и Третья Мещанская (р. Абрам Роом, 1927), - да и сам экзотичный бордель, размещённый, разумеется, по ту сторону советской границы, изображался здесь экспрессивно и пряно. В Восстании рыбаков, снятом в духе Бертольда Брехта, хоровые "зонги" исполнял сплочённый коллектив... публичного дома. В Прометее символом царской России служил опять же бордель, где томятся "дочери разных народов". Хозяйку этого милого заведения играла Наталья Ужвий, совсем уж неожиданно наделявшая её чертами лесбиянки.

Действие Закона жизни происходит уже в советском институте, сами аскетичные интерьеры которого, казалось, напрочь исключают всякие помыслы не то что о "лёгком", но и о легкомысленном поведении. Однако ни кто иной, как Секретарь обкома комсомола, томный красавец с эффектной фамилией Огнерубов, прикрываясь туманными рассуждениями о радостях бытия и жизнелюбивыми высказываниями Карла Маркса, не только растлевает здесь студентов идеалами "свободной любви", но и вовсю пользуется плодами своей теории на практике, попросту говоря - соблазняет девиц направо и налево. Здесь уж ярости Иосифа Виссарионовича не было предела - на совещании, собранном 09.09.40, он обрушивается отчего-то исключительно на сценариста ленты: "...посмотрите, какого Дон Жуана он рисует для социалистической страны, проповедует трактирную любовь, ультра-натуральную любовь - "Я вас люблю, а ну ложитесь" (Там же. С. 580).

Стенограмма этого разноса - архивный бестселлер. Отражённые в ней бессвязные речи Сталина, где мысль скачет с предмет на предмет, заставляют вспомнить модернистскую литературу: это - прямо-таки "поток сознания", нескончаемость которого напрочь опровергает миф о некоей вошедшей в легенды "немногословности" вождя.

Причина именно этих, инициированных самим Сталиным, запретов имеет некий потаённый и ведомый ему одному исток - в них сказывается ущемление какого-то личного и крайне болезненного комплекса, связанного то ли с продажной любовью, то ли с самой возможностью легко доступных плотских отношений.

Эта схема событий: фильм - на экранах, имеет успех и хорошую прессу, его соизволил посмотреть вождь и пришёл в страшную ярость, по окрику "Правды" вся пресса разворачивается на 180 градусов, и лента запрещается задним числом, - в точности совпадает с "драматургией" самого знаменитого запрета в культуре 30-х годов. Опера "Леди Макбет Мценского уезда" гремит во всём мире, однако её постановку в кои-то веки посещает Сталин, "Правда" от 28.01.36 разражается "редакционной" статьёй "Сумбур вместо музыки", и творение Дмитрия Шостаковича снимают с репертуара.

Ясно, что его оперу запретили не за какой-то там "сумбур", а за чрезмерную внятность высказывания. Так, её четвёртое действие происходило на каторге, а завершалась она протяжным трагическим хором кандальников: "Наши думы безотрадные / И жандармы бессердечные..." Не напишешь же в газете, что автор касается обнажённого нерва современности - вот и приходится сочинять про некий музыкальный "формализм", нетерпимый на советской сцене. Однако, в словесном сумбуре самой этой статьи можно уловить и иные, слишком уж "авторские" претензии к опере: "Музыка крякает, ухает, пыхтит, задыхается, чтобы как можно натуральнее изобразить любовные сцены. И "любовь" размазана во всей опере в самой вульгарной форме. Купеческая двуспальная кровать занимает центральное место в оформлении. На ней разрешаются все "проблемы". // /.../ Это воспевание купеческой похотливости некоторые критики называют сатирой. Ни о какой сатире здесь и речи не может быть" (Цит. по: Дмитрий Шостакович. "Леди Макбет Мценского уезда". Возрождение шедевра - РГТА, Москва, 1996. С. 35).

...А на добропорядочный проход по селу с чужим, да ещё "вредительским" ребёнком Иосиф Виссарионович среагировал на удивление незлобиво. Когда после просмотра "Крестьян" у него осторожно поинтересовались: "А как мультипликат - прогулка с ребёнком?", то этот кадр он решительно одобрил и как бы с некоторым смущением добавил: "Только могут ещё подумать, что ребёнок мой" (Цит. по: Кремлёвский кинотеатр. 1928-1953. Документы - Москва, РОССПЭН, 2005. С. 994). Странно вроде бы, хотя - "Есть многое на свете, друг Горацио..."