Антон Сазонов: Когда вы представляли фильм на открытии Кинофорума, то сказали, что Кожа, в которой я живу — не самый типичный для Альмодовара фильм. Тем не менее, он довольно типичен, в нем есть все фирменные составляющие его стиля.

Хосе Луис Алькайне: Привычный всем мир Педро Альмодовара в этом фильме никуда не делся. Просто на этот раз он преподносится в абсолютно новом ключе. Самое важное отличие — в Коже, в которой я живу отсутствует юмор. Ну, разве что в начале он немного присутствует, когда появляется персонаж по кличке Тигр. Собственно, на нем веселье и заканчивается. Также зритель почти до самого финала не очень понимает, что же происходит с героями в кадре. Что очень похоже скорее на фильмы Альфреда Хичкока, Альмодовар же раньше не тянул с развязкой до последнего момента. И в тоже время в фильме есть то, что вы подразумеваете под фирменным стилем Альмодовара. Ну, а по мне, так Кожа представляет собой кинематограф в чистом виде.

Кожу, в которой я живу преподносили как фильм ужасов. А вы к какому бы жанру его отнесли?

В каком-то смысле это действительно хоррор. С другой стороны, Кожа, в которой я живу — триллер с элементами саспенса, почти что Хичкок. При этом, чем ближе конец, тем больше кажется, что все в итоге закончится банальной историей любви. Но и это обман, поскольку ничего подобного не произойдет. Альмодовар очень любит фильмы Фрица Ланга, Альфреда Хичкока и Дугласа Сирка, и по фильму это тоже очень хорошо заметно. Один из моих знакомых кинокритиков вообще сравнил Кожу с фильмами Дэвида Линча. Так что Кожу можно считать разножанровым фильмом, в котором каждый может увидеть свое.


Отсылки к Хичкоку изначально планировались?

Ничего подобного мы с Педро не обсуждали. Я насмотренный человек, который очень любит кино. Я хорошо понимаю, что если поставить камеру таким образом — получится, как у Ланга, поставить иным — как у Хичкока. Но с Альмодоваром мы работаем иначе. В отличие от остальных режиссеров он не любит использовать много камер и делать лишние дубли. Поэтому у него отсутствует присущая многим авторам неопределенность, когда до последнего непонятно, какой из сделанных дублей войдет в конечный монтаж. У Альмодовара все сразу ясно, уже во время съемок можно представить, как будет выглядеть законченная картина. Он как бы строит кино — поэтапно, кадр за кадром.


Фильм уже много где показали, в том числе в Канне и в Петербурге. Реакция на него везде была одинаковой?

Реакция в Каннах была намного экспрессивнее, что понятно — в зале присутствовало две с половиной тысячи человек, и все сидели очень тесно друг к другу. А после просмотра присутствующие встали и устроили картине двадцатиминутную овацию. Петербургскую премьеру фильма посетило гораздо меньше людей, но приняли они картину не менее горячо.




Вы работаете вместе с Альмодоваром с конца 80-х. Расскажите про ваше с ним взаимодействие на съемочной площадке — как оно проходит?

У нас с ним довольно странные отношения на съемочной площадке, поскольку мы совсем не обсуждаем фильм, который вместе снимаем. Вместо этого мы как заядлые киноманы обсуждаем наши с ним любимые фильмы других режиссеров. Альмодовар никогда не говорит мне о своих предпочтениях по снимаемому фильму, поэтому я обычно сам интуитивно догадываюсь о том, что он хочет. Потом, в отличие от голливудской системы кинопроизводства, где оператор и режиссер работают по отдельности, мы с Педро очень плотно взаимодействуем друг с другом. Например, мы вместе занимаемся расстановкой света.


Работа над фильмом у вас с ним начинается до съемок?

Мы вместе готовимся к съемкам. Но заранее мы ничего не планируем, предпочитая вместо этого импровизировать уже во время съемок. На съемочной площадке меня никто не ограничивает — ни по времени, ни по действиям. Я могу поставить камеру где угодно и как угодно. Я люблю слова Джона Форда, которые он уже почти при смерти сказал журналистам: "Самое ценное в кино — когда что-то происходит неожиданно. Тогда в кадре появляется жизнь".

Визуальный стиль Альмодовара сильно изменился в нулевые. Он так и использует в кадре яркие, насыщенные цвета, но само изображение стало другим, более сглаженным, что ли. Вы работали с ним последние десять лет и не могли не заметить перемен. Как думаете, с чем это связано?

Я очень рад, что так произошло. Старые фильмы Альмодовара очень похожи друг на друга, поскольку он довольно жестко контролировал их визуальный стиль. Сейчас он сам стал более свободным в этом отношении и дает свободу в действиях окружающим. Поэтому три наши с ним последние картины — Дурное воспитание, Возвращение и Кожа, в которой я живу — очень сильно отличаются друг от друга, особенно по свету. При этом сам мир Альмодовара с годами особенно не претерпел изменений: использованные в этих фильмах цвета, будь то голубой или красный, имеют насыщенный яркий оттенок.


Со времени Свяжи меня Альмодовар не снимал в своих фильмах Антонио Бандераса. Почему?

Бандерас в определенный момент уехал в Голливуд и превратился в голливудского актера. Его манера играть очень сильно изменилась. Она стала американской, что подразумевает переигрывание. И Педро долгие годы не мог себе представить, кого бы у него мог сыграть Бандерас. Сейчас же все немного изменилось, Бандерас снова стал сниматься в авторском кино. У Вуди Аллена он, кстати, снялся уже после Кожи, в которой я живу. Так вот, первые две недели с ним было очень тяжело работать: Бандерас сначала думал, что снимается в американском триллере, и все время переигрывал. Но когда он, наконец, переключился, то сразу заблистал.

Вам вообще близки темы, которые поднимает Альмодовар в своих фильмах?

Честно говоря, не очень. При этом мне очень интересен созданный Альмодоваром мир — довольно странный, но и крайне любопытный. Его мир таков в силу того, что корнями уходит в Ла-Манчу — небольшое автономное сообщество в центре Испании. Жизнь там бьет ключом, и на его фильмах это не могло не отразиться.