Питер Богданович: А что ты думаешь о Хичкоке? [Короткая пауза.] Ты как-то сказал, что он был первым режиссером, внушившим тебе желание снимать фильмы.

Орсон Уэллс: Это когда он снимал свои английские картины наподобие Человека, который слишком много знал, Леди исчезает и Тридцать девять ступеней — в особенности, Тридцать девять ступеней.


Лучший из его английских фильмов.

Из американских я больше всего люблю тот, сценарий которого написал Торнтон Уайлдер. В нем еще Джо [Коттен] сыграл...


Тень сомнения — Хичкок и сам любит его больше других.

Там очень помогла природная теплота Торнтона. Во многих работах Хича присутствует ледяная расчетливость, которая меня отталкивает. Он говорит, что не любит актеров, но временами мне начинает казаться, что он и людей-тo любит не очень.


А как насчет Феллини?

А как насчет небольшой передышки? И вообще, какое отношение Феллини имеет к Хичкоку?


Мне просто была интересна твоя реакция. Я знаю, тебе не нравится Дорога.

И я не видел Джульетту и духов.


А Сладкую жизнь?

В сущности, Феллини — это мальчик из провинции, который так и не добрался до Рима. И все еще мечтает о нем. Нам же следует быть очень благодарными ему за эти мечты. В определенном смысле, он так и стоит за воротами города, заглядывая в них. Вся сила Сладкой жизни порождается провинциальной неискушенностью. Это же целиком и полностью придуманный фильм.

Вечно твоя, Луиза Мяу [sic] Олкотт.

Кто-то может, конечно, отметить и определенные исключения — Микеланджело Антониони, к примеру, — на которые деликатность Орсона не распространяется. Он изъявляет также веселую готовность нападать на покойников. "Этот дурацкий пантеон, — сказал он мне однажды, — вполне законное стрельбище".


Вот послушай, это из интервью, данного тобой во Франции в 1958-м. [Читает.] "J'admire beaucoup...".

Подвинься поближе к микрофону. Я хочу, чтобы твои читатели поняли, какой на редкость инквизиторский нажим...


Пленку-то читатели все равно не услышат.

Эту мелкую техническую проблему тебе по силам решить, Питер.


[Возобновляет чтение]: "J'admire beaucoup...".

Один французский выговор чего стоит...


[Продолжает]: "...Mizoguchi".

Что?.


Мидзогути.

А теперь ты на каком языке говоришь?


Ты отлично знаешь, кто такой Мидзогути. Я же тебя цитирую.

Сомневаюсь. Как, говоришь, его зовут?


Мидзогути. [ОУ разражается хохотом.] Ну, брось, Орсон, — он великий режиссер.

Да я просто не знаю, что я им наговорил. Они же печатают только то, что хотели услышать. Скорее всего, дело было так: "Qu'est-ce que vous pensez de Meezagooochee?". "О! — ответил я. — О!" Большое такое, одобрительное "О", понимаешь, поскольку я уже слишком устал для того, чтобы попытаться соорудить на кинематографическом французском что-нибудь посложнее. "Мидзогуги... О!" [Снова хохочет.]


А правда, я полагаю, СОСТОИТ В ТОМ, ЧТО НИ ОДНОЙ его картины ты никогда не видел!

Ты просто не понимаешь, что делают с человеком интервьюеры. Эти мне знатоки с магнитофонами — вот ты, дай тебе достаточно времени, и ты любого сломаешь... Думаю, я в тот раз долго костерил Антониони и решил, что стоит сказать о ком-нибудь и доброе слово. И на самом деле, все, что я сказал, это "О!"... Ты хочешь сделать какое-то замечание? Делай, не стесняйся.

Ну, человек ты, конечно, бессовестный, однако, по-моему, вкус у тебя, в общем и целом...

Плохой!.. Сказать по правде, Питер, я принадлежу к людям типа "я-ничего-не-понимаю-в-искусстве-но-хорошо-знаю-что-мне-нравится". Если произведение искусства не доставляет мне удовольствия, я никаких обязательств перед ним не ощущаю. Я ценю некоторые картины, книги и фильмы за удовольствие, которое испытываю в их компании. И если какой-то автор удовольствия мне не доставляет, я не считаю своим долгом расшаркиваться перед ним. Мой энтузиазм силен, мои интересы довольно широки, и я постоянно стараюсь расширить их. Но без натуги. Без. Я и вправду человек, как ты выразился, бессовестный, поскольку не напрягаюсь в стараниях объять то, что ни о чем мне не говорит.


Ну, в ЭТОМ-ТО ничего бессовестного нет...

Что-то я не слышу в твоих словах большой убежденности.


Ты просто пытаешься представить все так, точно твои вкусы по-обывательски просты, однако вот здесь, в документах...

О Боже, мистер Гувер!.. Пожалуйста, не цитируйте меня больше. Я ничего такого в виду не имел.

Да, именно этого я и боялся. Вот здесь, к примеру, ты называешь Де Сику своим любимым режиссером.

У меня таких много.


Рассказывай.

Надо полагать, в то время мой телефон прослушивал кто-то из неореалистов.


А в другой раз ты отвергаешь Де Сику за — как это у тебя? — за "довольно поверхностный лиризм". То есть, твои мнения меняются вместе с твоим настроением, так?

Нет, это мои ответы меняются в зависимости от того, кто задает мне вопросы. И вообще, много ли они значат, эти самые мнения? Зачем мне расстраивать могучего режиссера Феллини, сообщая ему, что, на мой взгляд, "Сатирикон" был в самый миг его рождения до родимчика напуган журналом "Вог"?


Всего несколько минут назад ты говорил, что...

Что люблю Феллини? Так я и люблю. Суть дела в том, что, если я лю-блю человека, то стараюсь, давая интервью, сказать о нем что-то хорошее. А если он сильно меня раздражает...


Как я, например?

Ты раздражаешь меня непереносимо, но всего лишь твоей неотвязностью. Нет, ну я же согласился на то, что буду говорить в твой магнитофон одну только правду, вот я ее и говорю... Хорошо... Во-первых, Де Сика: на мой вкус, сцена с пиццей в Золоте Неаполя — одна из самых смешных во всем звуковом кино... Послушай, ну ты же и вправду хочешь сломать меня, разве нет? Хочешь услышать мое признание в том, что я хорошо отзывался о фильмах, которых ни разу не видел. Так я эту привычку на кинофестивалях приобрел. Во время бесконечных интервью с туповатыми албанскими эстетами.

"Какого вы мнения, — спрашивают они, — о наших албанских кинокартинах?" Ты, разумеется, отвечаешь, что без ума от них. И все, попался. "Ага, — говорят они, — а какая вам нравится больше всего?" Что тебе остается делать? Ты же не можешь просто сказать: "Та, в которой блондинка играет". Это напоминает мне историю о Голдвине... Из тех времен, когда у Сэма работала по контракту красавица-балерина по имени Вера Зорина... Хочешь услышать историю про Голдвина, Питер?

Хочу.

Он готовился к съемкам Безумств Голдвина, в которых должен был присутствовать балетный эпизод с Зориной, и подрядил Джорджа Баланчина для постановки хореографии, — а Голдвин это слово и выговорить-то не мог. Начинается сценарная конференция — большой стол, за которым сидит множество голливудских сочинителей хохм и директоров картин. Джорджа просят объяснить, как он представляет себе этот эпизод, а Джордж, да будет тебе известно, говорит по-английски еще и похуже Сэма. Он берет спички и демонстрирует с их помощью движения танцоров, используя при этом специальную балетную терминологию. Занимает это битый час, а когда он заканчивает, повисает оцепенелое начальственное молчание. Все сценаристы и начальники отделов сидят с непроницаемыми лицами и придумать, что бы такое сказать, попросту не могут. И тогда высказывается Голдвин. "Мне понравилось, — говорит он, — и я все понял". Вот так, примерно, и я отвечал албанцам. Ладно, что у тебя есть еще — очередная требующая уточнений цитата?


[читает]: "Первое и последнее слово в создании фильма должно принадлежать сценаристу; единственная лучшая альтернатива — это сценарист-постановщик".

От этих слов не отказываюсь. Дело попросту в том, что постановка фильма — самая легкая на свете работа.


А вот это высказывание уточнить действительно стоит!

Питер, на свете нет другого ремесла, в котором человек может блаженно просуществовать тридцать лет и никто даже не заметит, что он ничего в нем не смыслит. Дай ему хороший сценарий, хороших акте-ров, хорошего монтажера — или хоть что-то одно из этого, — и ему останется только говорить: "Мотор!" и "Снято!", а фильм сделается сам собой... Я серьезно, Питер. Работа постановщика фильма — это идеальное прибежище для посредственности. Вот когда хороший ре-жиссер снимает плохой фильм, весь мир сразу понимает, кто виноват.


Хммм...

И настоящий автор-постановщик просто обязан быть намного лучше любого заурядного профессионала. Если он не таков, это всем бросается в глаза — сразу. Халтурщикам ничто не грозит; режиссеры оригинальные всегда ставят себя под удар — как тому, разумеется, и быть надлежит.


Скажи, а сейчас оригинальных режиссеров стало больше или меньше?

Кино почти закончилось — или только-только началось? Кто знает? Честертон когда-то замечательно сказал: "Никому не известно, стар наш мир или молод".



Кэгни — раз уж ты снова заговорил на эту тему — его просто следует назвать лучшим наполнителем экрана в истории кино.


Наполнителем?

Человеком, способным вытеснять воздух. Это настоящая проверка ужасного термина "звездное качество" — французы именуют то же самое "presence". И вот тебе парадокс — хотя нет, парадоксом я это не назвал бы, а назвал бы доказательством того, о чем я всегда говорил: такого явления, как "киноактер", просто-напросто не существует.


Как противоположности актеру театральному, ты это имеешь в виду?

Есть всего лишь актеры — хорошие, плохие, недурные и великие. А разговоры об особой технике игры перед камерой — это чистой воды херня и не более того. Вот Кэгни, он был театральным актером и никого лучшего, чем он, как-то не наблюдалось. Он появляется перед камерой и играет, как перед галеркой оперного театра.


В ненатуральную величину?

Знаешь, нет ничего натуральнее правды. Он играет на пределе своих сил, но неизменно остается правдивым. Да, конечно, игра может быть слишком широкой — размашистой. Но Кэгни всегда бьет в точку. Господи, как лазерный луч.


[читает]: "Когда я начинал работать в кино, то, помимо Форда, любил Эйзенштейна".

Это, разумеется, опять-таки из моей беседы с албанцами.


1958-й. Что ты об этом скажешь?

Господи, Питер, да кого я только не любил: Хоукса и Уолша, Ланга и Любича, Мурнау, Рене Клера... Жана Ренуара! Последнего — силь-нее, чем прочих...


Кстати, о Ренуаре, он говорил мне, что у него случались затруднения с продюсерами, но самые серьезные всегда были со сценаристами.

А это потому, что он работал главным образом во Франции. В прежнем Голливуде писатель, согласившись работать в кино, чувствовал себя павшим так низко, что никакого боевого задора в нем уже не оставалось. В наше время то, что еще сохраняется от этого задора, отнимают у сценариста те, кого именуют "креативными" продюсерами. В Париже всегда было не так. Первоклассные писатели гордились возможностью писать для кино, поэтому, естественно, у Ренуара и случались стычки, неизбежные, когда ты имеешь дело со знающими себе цену сотрудниками.


Хорошо, так что насчет Эйзенштейна? Ты считаешь его поэтом?

"Риторика" — это, кажется, не такое уж и плохое слово, хотя ты его все же проверь. Эйзенштейн был прежде всего мастером кинориторики... Знаешь, мы ведь с ним переписывались и довольно долго.

Правда?

Ну, с одной оговоркой: писал, боюсь, все больше мистер Эйзенштейн, а началась наша переписка, как мне ни стыдно в этом признаться, с моей довольно прохладной рецензии на его Ивана Грозного.


Ты жалеешь о том, что написал ее?

А кому они нужны, прохладные рецензии? Что прибавляет очередная прохладная рецензия к сумме человеческих знаний? Мне следовало бы молчать в тряпочку.





Что стало с этой перепиской?

Сгорела в моем испанском доме.


Ты многое там потерял, не так ли?

Рукописи, письма — одно совершенно чудесное и длинное, от Рузвельта. Чашку, которую Линкольн подарил моему деду, когда тот был маленьким...


Ужасно.

Я стараюсь так не думать. У меня свое отношение к владению собственностью. Всю мою жизнь я старался не позволить ей овладеть мной.


Дом сгорел дотла?

Нет, только то крыло, в котором хранилось все, что я не мог позволить себе потерять.


Да, у меня есть газетная вырезка с рассказом об этом.

Не сомневаюсь, у тебя обо всем вырезки есть.


Ну, надо же и о грядущих поколениях позаботиться.

Не надо. Этой темы вообще лучше не касаться. К ней у меня тоже имеется собственное отношение.


Ты о них совсем не думаешь?

Давай скажем так: озабоченность ими так же вульгарна, как озабоченность земными владениями. Или земным успехом. Остаться в памяти поколений — это еще одна форма земного успеха. Выбей эти слова, если сможешь, на мраморной плите.


Ну, хорошо, может быть, займемся другими режиссерами?

Чертова пиявка...


Карл Дрейер...

Тебя с твоего пути не своротишь, верно? Я считаю его великим талан-том. Страсти Жанны д'Арк мне не нравятся, а вот так называемые скучные фильмы Дрейера я люблю. Мне даже самый последний понравился — как он назывался? Тот, который Дрейер снял уже в старости.


Гертруда, но я готов побиться об заклад, что ты его ни разу не видел.

Ну, мне же приходится время от времени торчать на кинофестивалях. Сколько я помню, salle (публика) была им недовольна. Я не могу по совести сказать, что он мне так уж понравился. Знаешь, если бы он пользовался таким же успехом, какой достается сейчас другим скандинавским фильмам, я, наверное, в большой восторг от него не пришел бы, но все так брюзжали по его поводу, что мне этот фильм показался сделанным очень умелой рукой и сделанным с большой убежденностью, а для меня довольно и этого. И я решил, что Дрейера следует защитить.


Да. Эту картину встречали шиканьем повсюду, где она показывалась. Она была у Дрейера последней, и умер он... довольно грустным человеком.

Что значит "довольно"? [Короткая пауза.] Ладно, кто там у тебя следующий — Гарри д'Арраст?


Он был хорош.

Гарри д'Арраст обладал очень большим талантом. А каким он был обаятельным человеком! Своего рода Майклом Арленом — дар его был хрупким, и вторую половину жизни он провел, как и Арлен, слоняясь без дела, элегантно отдыхая, храня на лице легкую ироническую улыбку. Тебе все еще интересно слушать меня?


Ну, я же поймал тебя с поличным на Мидзогути. Ты притворился, будто думаешь, что я его просто-напросто выдумал, а у меня — вот они — обширные цитаты из тебя — ты превозносишь его до небес.

На самом-то деле, перехвалить его невозможно.

Ты даже в подробности вдаешься — называешь, и правильно называешь, многие его фильмы и так далее. А между тем, совсем недавно...

Последовательность, как сказал Оскар, есть прибежище мелких умов.


Оскар Уайлд?

Нет, Питер, Оскар Серлин — продюсер "Газового света" [т.е. Уличного ангела Патрика Хамильтона] на бродвейской сцене,- и не смотри на меня так. Он подключился к этой постановке, когда Рут Гордон меня бросила. Мы с ней очень хорошо репетировали, однако в последний момент Рут решила, что пьеса недостаточно сильна. Это еще одна из многих причин, по которым я не стал мультимиллионером.

Мы с тобой не слишком ушли в сторону? Я знаю, знаю, наша тема — кино, и тебе не терпится записать побольше моих молниенос-ных суждений о наших выдающихся коллегах. Ладно, может, перейдем к букве К? Казан? Скажем так, в театре он выглядит еще лучше. Корда? Единственный в своем роде, верховный властитель. Кубрик...


Тебе понравился 2001?

Наверняка понравится.


Ты его так и не видел?

Увижу обязательно — когда и если появится его сокращенный вариант. Я не смотрю фильмов, которые удерживают меня в кресле кинозала на срок более двух часов.


Что исключает из списка твою версию Великолепных Эмберсонов.

Разумеется. У меня же больная спина.


Ты был знаком с Де Миллем?

Конечно. Он был очень любезен со мной. И я его любил. Очаровательный старый шоумен, знаешь, совсем особого толка.


Мне всегда казалось, что он хорошо разбирался в тонкостях повествования.

И превосходно разбирался в себе. Как постановщик, он добивался лучшей, по-моему, игры актеров, из когда-либо виденных мной, уступая в этом только двум поддельным "фонам".


Это кто же такие?

Штрогейм и Штернберг.


Поддельные?

Ну, оба они сами изготовили себе патенты о благородном происхождении, в "Готском альманахе" ты ни того, ни другого не сыщешь. Это не звучит, как злобное ехидство? Я его в виду не имел.


Уверен, ты любил их обоих.

Фон Штернберга? Я знаю только одного человека, который любил Джо, — Марлен. А он взял да и написал книгу, в которой назвал ее, помимо прочего, глупой куклой.


Да, но как режиссер...

Как режиссер, он обладал колоссальным визуальным чутьем на то, что является китчем в окончательном его воплощении.


Не согласен.

Ладно, не будем портить нашу дружбу. Мне ближе другой "фон", его я хорошо знал и любил. Он был просто милым еврейским мальчиком, а такие мне всегда нравились — думаю, это и было в нем самым прекрасным! [Смеется.] Гениальный еврейский мальчик, великий шарлатан и настоящий художник — господи, до чего же он был талантлив! И великий актер к тому же, ему было дано все. Он всегда стоял немного в стороне от других, сам по себе.


В ваших карьерах присутствуют определенные параллели, которые...

Что я сейчас делаю, Питер?


Делаешь? Корчишь смешную рожу.

Я морщусь. Да и как мне еще реагировать на твои слова о параллелях? Существует легенда о Штрогейме... и легенда обо мне. Предполагается, что он был "безответственным", "капризным", "разрушал себя" — знакомые слова, верно? Они были повторены в книге обо мне [Чарльз Хайем, "Фильмы Орсона Уэллса"], и это, как ты помнишь, стоило мне финансирования фильма.