Ваш фильм мужской – показана история трех давних друзей, которые вдруг решили вспомнить молодость, возродить давнюю музыкальную группу. При этом мужчины в Громозеке совсем не такие, как в голливудских фильмах, они мягкие, во многом слабые, могут даже всплакнуть. Почему именно такие образы?

Мне интересны мужчины в моменты слабости. Сильный мужчина в момент силы – что может быть скучнее? Даже в голливудских блокбастерах самые берущие за душу сцены те, в которых сильные мужчины плачут. Например, Сильвестр Сталлоне в финале второй части Рембо ревет как ребенок, и только в этот моменты ты понимаешь, зачем снят фильм. Моя история про мужчин, которые врут себе и окружающим в том, что они счастливы. На самом деле, они несчастны. Такие моменты для меня более ценны, чем все Бэтмены мира.


Виктор Ерофеев писал, что Советский Союз убил русского мужчину – ему приходилось слишком много врать, писать доносы, порою забывать о чести и достоинстве, он даже выбор не мог сделать. Система все решала за него. Мне кажется, это и про ваших героев.

Да, эти слова абсолютно точно обрисовывают моих персонажей. Они застыли в прошлом, в Советском Союзе и не могут понять, как действовать сейчас, в новом времени.

- В своем фильме вы будто объединяете два поколения. В одной из сцен снялась Валерия Гай Германика, Полина Филоненко играет дочь одного из героев, и в то же там есть выросшие "молодые", актеры, которых зрители помнят по их ранним ролям. Это Яна Поплавская (Красная Шапочка из фильма Про Красную Шапочку), Дмитрий Иосифов (Буратино из Приключений Буратино), братья Торсуевы (Приключения Электроника). Почему вы решили их снять?
По-моему, это единственный способ запечатлеть ход времени. Их все помнят молодыми и юными, и почти никто не знает, как они выглядят сейчас. Мне хотелось показать, что персонажи, которых играли эти актеры, уже давно перестали быть супергероями – их даже на улицах никто не узнает.


Время их героев прошло?

Да. Время чебурашек и буратин прошло, наступило время черепашек-ниндзя.


Какое у вас отношение к новой российской волне в кино, к молодым режиссерам?

Я вне этой волны. На самом деле, я не очень люблю это нудное, тяжелое, артхаусное кино, которое погружает зрителя в анабиоз. Но среди молодых режиссеров много моих друзей. Я считаю, что кино нужно снимать про себя, но для зрителя. Свои фильмы я стараюсь делать именно так: снимаю простым киноязыком простые человеческие истории. Я заставляю зрителя подключать к работе сердце, а не мозги. На всех показах Громозеки зрители и смеялись, и плакали, и для меня это самое ценное. А фильмы режиссеров новой волны предполагают некую отстраненность и псевдодокументальность, которая не позволяет зрителю сопереживать, только наблюдать. Для меня это неприемлемо.


В одном из эпизодов в вашем фильме появляется Валерия Гай Германика. А к ее творчеству как вы относитесь?

Прекрасно.


То есть вы все-таки выделяете кого-то из новой волны?

Я не считаю, что Лера снимает артхаусное кино. Все умрут, а я останусь, например, абсолютно простая человеческая история. Она снимает фильмы о том, чем живет сама. Повзрослеет – будет снимать другие фильмы.

Получается, что артхаусное кино вам не близко, но при этом ваш фильм Громозека многие называют артхаусным.


Громозека - не артхаус, это авторское кино. Я разделяю два этих определения. В авторском кино я - автор. Сам написал сценарий, сам снял. В артхаусном кино ищут новые способы съемки, новые формы, новый киноязык. Получается искусство в чистом виде, и я считаю, что оно, скорее всего, бессмысленно. Я даже думаю, что Громозека балансирует между авторским кино и мейнстримом, зрительским кино. Это кино во многом старомодное, в духе советского гуманизма.


Если вы говорите, что ваш фильм близок мейнстриму, то как думаете, он соберет деньги в прокате?

Нет. Вообще у нас сейчас будет эксперимент: мы попытаемся завоевать публику не количеством копий, а количеством дней. У нас будет долгий прокат и мало копий. Кроме того, телевизионные права на наш фильм купила компания "НТВ", которая покажет его не в "Закрытом показе", а в прайм-тайм. Я даже не против, чтобы мой фильм скачивали с торрентов. Это не вопрос пиратства. Просто в моем фильме нет спецэффектов, полноценный эффект от просмотра Громозеки можно получить и в обычном кинозале, и по телевизору, и на экране ноутбука. В фильме нет тех визуальных аттракционов, ради которых в последнее время ходят в кино.


Ваша цель - не собрать деньги в прокате, а чтобы как можно больше людей увидели ваш фильм?

Конечно, я же не для себя его снимал. Я надеюсь, что к моему фильму зрители будут возвращаться, захотят его пересмотреть.


Ваш фильм показывали на двух фестивалях – в Роттердаме и на "Кинотавре" в Сочи. Понятна ли была ваша история зарубежным зрителям?

Зрители везде одни и те же. В Роттердаме Громозека была на первом месте по зрительским симпатиям. И в Сочи, и в Роттердаме зрители выходили из залов с припухшими от слез глазами и благодарили за душевное кино.


В чем секрет такого кино?

Мне кажется, что все дело в искренности. Фальшь чувствуется всегда, как бы хорошо не был снят фильм. Половина голливудских картин отлично сняты, но там нет искренности. И возьмите, например, Калину красную. Фильм снят просто ужасно, непрофессионально, но он заставляет тебя переживать.


В России сейчас пытаются создать некое подобие Голливуда. Выделяют огромные деньги именно на коммерческие фильмы. Как думаете, этот путь может вытянуть российскую киноиндустрию?

Нет. Пепси и попкорн придумали американцы. В 90-м году появился кинотеатр "Кодак киномир" и наши зрители подсели на попкорн. Уже целое поколение выросло на голливудских фильмах. Наш путь – это душевное авторское кино и система Станиславского. Попытки сделать суперблокбастер в России очень редко заканчиваются успехом. Обидно, когда дорого и фальшиво. Сразу думаешь: дайте мне эти деньги!


Кто финансировал Громозеку?

Наш фильм снимался три года, в самый кризис. Пришлось продать телевизионные права компании "НТВ" - это чуть меньше 40% бюджета фильма. Остальные деньги мы получили от кинокомпании "Твинди": там сделали несколько сериалов, а прибыль от них вложили в кино. Государственных денег не было ни копейки. Нам отказали даже тогда, когда наш фильм отобрали в конкурс Роттердамского кинофестиваля, хотя речь шла всего о миллионе рублей – сделать копии картины.


Похоже, что львиная доля государственных денег уходит на финансирование идеологического кино. Например, ваш брат Александр Котт снял Брестскую крепость, которая получила стопроцентное государственное финансирование. А вы бы могли снять фильм, если бы вам дали деньги, сто процентов, но при этом сказали, каким он должен быть?

Это сложный вопрос – ведь нужно попасть в тему. Саша в этом плане молодец, он сделал очень искреннее кино. Я лично не готов снимать фильмы про войну или патриотизм. Я уже отказался от нескольких проектов такого рода. Например, от небезызвестного Олимпус Инферно. Я на это не пойду – мы живем один раз, ошибки можно совершать в молодости, а сейчас лучше делать то, что действительно хочешь.