В этом смысле абсурд по-советски – не исключение. Самое интересное в нем – то, как, казалось бы, "общие места" и лейтмотивы кухонных разговоров кристаллизовались в буйство красок и формы. Да, СССР был страной победившего абсурда – потому и "…чтоб Кафку сделать былью", и странная миссия "разговора невпопад" - чисто социальная, – выпавшая на его долю в конце восьмидесятых. За один вполне революционный 1988-й год на "Мосфильме" были сняты Город Зеро, Трагедия в стиле рок, Жена керосинщика, а на "Ленфильме" - Бумажные глаза Пришвина и Оно Сергея Овчарова. Такое единодушие, повальное увлечение абсурдом – характерная черта этого святого революционного времени.

Конечно, знамя этого социального абсурда, самый яркий пример его как предельно точного отражения действительности – Город Зеро Карена Шахназарова, режиссера, не только ставшего одним из флагманов перестроечного кино, но и нашедшего этот универсальный язык. Тот, в котором предельно ясно читаются отсылки к знакомой действительности и где каждый образ – палка о двух концах. Не поймешь: то ли зубастая критика совка, то ли Кафка с колоритом русской глубинки и оммажами Хармсу. Хотя с изображением одиночества нормального человека в мире абсурда тут труднее всего. Слишком уж колоритен пейзаж в исполнении ареопага советских звезд, чтобы особенно вырисовывать вроде как случайно затесавшегося в него командировочного в совковой шляпе. И сколько не старается Шахназаров противопоставить столичного ответственного работника болоту провинциального городка – ничего не выходит, герой в этот мирок слишком легко вписывается. Да и до отдельно стоящих фигурок ли, когда открывается новая тема и возможна новая интонация – бешеного гротеска, совсем не так далеко ушедшего от реальности и скорее напоминающего о ней, чем передразнивающего и пародирующего. Голые секретарши, культ личности мента, отплясывающего буги-вуги, музей, в котором вся мировая история привязана к святому гиблому месту, и даже пресловутый торт в виде головы Филатова - все это не совсем абсурд даже, а сатира. "Будь попрочнее старый таз…" - в смысле, будь проницательнее Сергей Михалков, именно так должен был бы выглядеть журнал "Фитиль", чтобы выжить в перестроечное время.
Совершенно другую грань советского абсурда – чисто формалистскую, развивавшую не "социально-критическую", а беккетовскую, европейской выделки традицию - представила в том же году Жена керосинщика - второй по значимости и яркости мосфильмовский шедевр перестроечной драмы абсурда, поставленный Александром Кайдановским. В этом фильме социального как раз предельно мало, но исключение из общего правила здесь работает скорее как его подтверждение. Это тоже производное "культуры-2", только в этом случае из сферы запрещенного, непроговоренного вырывается не "Кафку сделать былью", а "перевести Беккета на язык кино" - цель менее одиозная, конечно, но никак не менее желанная. Правда, не такая своевременная, поскольку скрытое и невысказанное у Кайдановского не ставится под ружье социальным заказом, а просто проговаривается. Не зря фильм зажил настоящей жизнью и получил своего благодарного зрителя вовсе не сразу, как Город Зеро, а по прошествии времени, уже после смерти своего создателя. Когда Беккета и Камю прочли все, включая тех, кто читать не умеет, и когда культура вовсе перестала быть такой уж герметичной - абсурд Жены керосинщика не советский, но глобальный. И ценен тут не столько колорит (хотя его в определенном смысле тоже хватает), сколько его адаптация к международному языку.

Ленфильмовские же шедевры советского абсурда получились не совсем эталонными, да и вообще с традицией были в сложных отношениях. Не случайно Бумажные глаза Пришвина открывались по-дадаистски видоизмененной эмблемой киностудии: "Петр Первый на коне, его сделал Фальконе" в лучах прожекторов оборачивался призрачным перечеркнутым силуэтом. Скандальную известность фильма – критики при выходе картины заявляли, что сюжет понятен только режиссеру и больше никому, сценарист Ираклий Квирикадзе и вовсе снял свое имя из титров, потому что от его сюжета ничего не осталось - объяснить можно только тем, что в Бумажных глазах градус гротеска высок как никогда, даже для советского абсурда это было слишком. Чтобы миры множились как матрешки, чтобы составные части "фильма в фильме" существовали в настолько сложносочиненных отношениях, что вычленить это самое выкристаллизовывающееся непроговоренное оказалось совсем непосильной задачей. Но даже и в этой бесконечной постмодернистской игре со снами, кошмарами и грезами читается социальный подтекст, который ничем не вытравишь. Когда режиссер Пришвин играет в фильме о сталинских репрессиях, слышно, как за кадром ему "подают реплики". Такое обнажение приема, вполне уместный при выбранном языке ход, здесь работает как точная метафора: этот гражданин в военной форме – марионетка тоталитаризма, безвольная кукла, которой руководит разлитая вокруг, живущая повсюду и неотступно следящая за всеми и каждым сила.
Но если и есть абсолют этого абсурда по-советски на экране, в своем роде энциклопедия "создания были из Кафки" – то это Оно Сергея Овчарова, фантазии на тему "Истории одного города" Салтыкова-Щедрина. Тут совпало все: и обобщение, и социальная критика, и гротеск, - и все это – совсем не в гомеопатических, а в слоновьих дозах. Салтыков-Щедрин нащупал абсурд по-советски еще сто пятьдесят лет назад в своей сатирической хронике, осталось только наделить эту самую "Историю" всем понятной конкретикой (костюмные гримы Сталина, Берии, Хрущева – хватайте же Гайдая с его Артистом с Брайтон-Бич за руку), расставить акценты и придать абсурду… социальный статус. И форму критического высказывания. Проделывает этот трюк Овчаров ловко, ведь Салтыков-Щедрин – вариант беспроигрышный. Его героев можно нарядить хоть Путиным, хоть Петром Первым, хоть Бурбулисом с Шумейко – суть останется прежней. От перемены лиц она не меняется: в "Истории" Салтыкова Овчаров вычитывает хрестоматийные шутки и про Хрущева и кукурузу, и про сталинские репрессии. И завершает весь этот гиньоль, как и положено в "культуре-2", апокалипсисом, концом истории города Глупова. Не в смысле "после нас хоть трава не расти" и уж точно не в смысле "Глупову - конец, скоро-скоро начнется другая, счастливая жизнь". Просто в виду своей ретроспективности "культура-2" не смотрит вперед – да и что бы она там увидела? Ровно то же, что и позади, а слева, и справа – болото и стаи косых мамлеевских персонажей, хлебающих тюрю лаптями. Так что можно обойтись без взгляда вперед – все равно там ничего хорошего не светит. Правда. ничего хорошего глуповцы и в этой, и в последующих жизнях и не заслужили. Кроме абсурда, конечно.