Прошло сорок лет с момента выхода Безумств в Титикате, тяжелого, задевающего за живое документального фильма о лечебнице для душевнобольных преступников. Картины жестокого обращения с людьми и халатности водопадом обрушились на аудиторию премьерного показа. Особенно поражала дикая сцена насильственного кормления голого заключенного. Его кормят через нос, и охранник велит ему "жевать пищу"; трубка смазана жиром, а врач дымит сигаретой прямо над воронкой.

Но, пожалуй, самая гротескная деталь фильма – это название, позаимствованное из ежегодного ревю, что устраивают заключенные вместе с охранниками. (Оригинальное название фильма - Titicut Follies. В переводе с английского "follies" – "варьете", "ревю", или как множественное число существительного "folly" – "безрассудство", "безумие", "глупость". – Прим. переводчика.) Ревю обрамляет фильм: открывает его шеренга психов, помпезно исполняющих Strike Up the Band ("Пусть гремит оркестр"), в финале же они распевают So Long for Now ("Пока прощай"). Получается странное, полное черного юмора представление – Зигфилд пополам с бедламом.

Этот фильм стал не только поворотным пунктом в истории журналистики, но и знаковым произведением искусства. Благодаря ему Массачусетское исправительное учреждение в городе Бриджуотер приобрело славу самого неблагополучного сумасшедшего дома страны. Сегодня это один из знаменитейших документальных фильмов 1960-х. Кроме того, он примечателен по двум причинам, не имеющим отношения к его заслугам. Этот фильм - дебютная работа режиссера Фредерика Уайзмана, бывшего преподавателя юриспруденции, который в возрасте 37 лет приступил к созданию ряда глубоких и сложных фильмов. И это единственный фильм в истории США, запрещенный не по причинам непристойности и не от того, что считался угрозой национальной безопасности.

Сотрудники лечебницы помогали Уайзману во время съемок, и им, как он утверждал, фильм сначала понравился. Но когда выяснилось, что широкая публика пришла от него в ужас, администрация обернулась против фильма, заявляя, что он нарушает право на неприкосновенность личной жизни заключенных и потребовала его запрета. (Проводя параллели с сегодняшним днем, представьте, что подобные аргументы применяются к фотографиям из Абу Грейба.)

Консерваторы, выступающие против изображения обнаженного тела, объявили картину эксплотейшн-фликом категории X. Либералы, озабоченные неприкосновенностью частной жизни, отказывались его защищать. Полемика вокруг фильма привлекла внимание всей страны, что, в свою очередь, спровоцировало появление множества рецензий, и многие из них были восторженными. (Time сообщал, что фильм, "будучи серьезным обвинением и призывом к преобразованиям, заслуживает место в ряду таких работ, как Джунгли Аптона Синклера".) Но в большинстве общественных дискуссий – а в них, как правило, участвовали люди, не смотревшие кино - документальный фильм, открывавший глаза на жестокое обращение с заключенными, был сам обвинен именно в этом.

4 января 1968 года судья Высшего суда Гарри Клаус вынес приговор по делу о фильме Безумства в Титикате, назвав его "80-ю минутами грязи и человеческой деградации". Выступая также и в роли критика, судья подверг нападкам и экспериментальную структуру фильма ("кашу из эпизодов"), и идею позволить зрителю по-своему трактовать материал ("Фильм не сопровождается ни авторским комментарием, ни субтитрами"). Он не только наложил запрет на прокат, но и потребовал уничтожить сам фильм. Апелляционный суд отменил решение лишь частично: картину все же разрешили показывать в Массачусетсе, но только в кругу профессионалов и студентов соответствующих специальностей. Поскольку Уайзман был гражданином Массачусетса, свободно показывать фильм за пределами штата он не мог, кроме того под контролем штата находились почти все копии. Запрет отменили лишь в 1991 году.
Тем временем Уайзман продолжал снимать. Многие из его фильмов, как и Безумства в Титикате, исследуют жизнь изнутри бюрократических и иерархических организаций: государственной школы (Средняя школа, 1968), городской больницы (Госпиталь, 1970), лагеря военной подготовки (Курс молодого бойца, 1971), монастыря (Суть, 1972), бюро социального обеспечения (Благосостояние 1975), социального жилого фонда (Общественное жилье, 1997). Определенные темы повторяются у Уайзмана из фильма в фильм: власть, насилие, обесчеловечивание и то, как мы можем помогать или, наоборот - мучить и себя, и других. Некоторые из его документальных картин невероятно длинны (При смерти (1989) об отделении интенсивной терапии в бостонском Госпитале Бет Израэль идет более шести часов) и ни один не сопровождается авторским текстом. Они требуют терпения, за что зритель бывает щедро вознагражден.

Уайзмана часто называют социальным критиком. Но его фильмы редко оказываются неуклюжими или однобокими, уходя в нечто двусмысленное, необъяснимое и абсурдное. (Когда один интервьюер попросил его перечислить тех, кто оказал на него наибольшее влияние, он назвал Сэмюэла Беккета, Юджина Ионеско, Бастера Китона, Чарли Чаплина и Граучо Маркса.) Его картины, как правило, далеки от навязывания определенной точки зрения, они заведомо предполагают множество интерпретаций. Даже в Безумствах в Титикате показаны не только ужасные условия жизни заключенных, но и – по словам Уайзмана – "то, с чем приходится сталкиваться охранникам".

Действительно, многие персонажи фильмов Уайзмана – это профессионалы-работяги с благородными побуждениями, но и это также может быть представлено весьма неоднозначно. В финале фильма Суд по делам несовершеннолетних (1973) судья, обвинитель и адвокат защиты решают пойти против четко выраженной воли подростка отстаивать свою невиновность, несмотря на то, что судили бы его как взрослого и он мог бы получить 20 лет за решеткой. Для него будет лучше – сходятся они во мнении – если он пойдет в исправительную школу, и адвокат подает заявление о признании вины в обмен на смягчение наказания. Очевидно, что они искренне считают: это в интересах подзащитного. Вполне может быть, что так и есть. Но при этом его право принять решение самостоятельно разбивается вдребезги.

Не все, что делает Уайзман, связано со столь жуткой средой. Интересующие его темы варьируются от жизни балетной труппы (Балет, 1995) до американского универмага Neiman-Marcus (Магазин, 1983). В 1994 он выпустил продолжение фильма Средняя школа под названием Средняя школа 2 об альтернативной школе в Восточном Гарлеме. Портрет этого заведения, конечно, нельзя назвать однозначно позитивным, но атмосфера картины заметно отличает его от фильмов, сделавших режиссеру имя.

Сорок лет спустя после премьеры Безумств в Титикате Уайзман превратился в одного из корифеев независимого кинематографа. Его влияние распространяется далеко за пределы документалистики; когда Милош Форман работал над фильмом Пролетая над гнездом кукушки, актеры и съемочная группа готовились к съемкам, пересматривая Безумства в Титикате. Критики неизменно хвалят его, и о его творчестве написано как минимум три труда величиной с полноценную книгу каждый. Компания Уайзмана Zipporah Films готовится к выпуску его фильмов на DVD, а в прошлом году Университет Калифорнии издал собрание расшифровок его фильмов, 5 фильмов Фредерика Уайзмана. Уайзману 77 лет, он до сих пор живет в Бостоне и в данный момент монтирует свою 37-ю картину о боксерском клубе в Техасе.

Выпускающий редактор Джесси Уокер побеседовал с Уайзманом по телефону в конце августа. Мы ждем ваших комментариев по адресу letters@reason.com.

Джесси Уокер Насколько я понимаю, вопрос, подвергать ли Безумства в Титикате цензуре или нет, расколол Американский союз защиты гражданских свобод на два лагеря.

Фредерик Уайзман: не знаю, был ли раскол. Но они решили меня не поддерживать. Тогдашний председатель массачусетского отделения АСЗГС, Джеральд Берлин, был моим первым адвокатом. Когда обстановка накалилась и процесс ежедневно освещали The Boston Globe и The Boston Herald, в последнем напечатали карикатуру, изображающую Берлина верхом на двух лошадях, скачущих в разные стороны. На одной было написано "АСЗГС", на другой - Безумства в Титикате. В день выхода карикатуры он сказал, что больше не сможет представлять мои интересы. Что и говорить, я был очень, очень зол, так как считал, что обязательства передо мной как перед клиентом должны быть для него важнее деятельности в АСЗГС.

После первоначального решения против фильма и требования судьи сжечь негативы мы подали апелляцию. Массачусетское АСЗГС, председателем которого по-прежнему был Берлин, созвало комиссию, чтобы решить, следует ли им составить экспертное заключение для суда, и если да, то каковой же должна быть его суть. Ни один из членов комиссии фильма не видел.

Четыре или пять лет спустя исполнительный директор массачусетского АСЗГС попросил меня показать кино их совету директоров. На тот момент постановление Верховного суда штата Массачусетс было в силе: я мог показывать фильм лишь при условии, что сообщу об этом суду и генеральному прокурору за неделю до просмотра, а затем дам письменное показание о том, что все посмотревшие фильм относятся к категории граждан, кому это позволено.

Итак, я явился на собрание членов правления с копией фильма и 16-мм проектором и сказал, что был бы рад им его показать, но сперва им придется доказать, что они относятся к категории граждан, кому это позволено. Я потратил два с половиной часа на то, чтобы вызвать каждого из них и проверить документы. Каждому пришлось доказать, что он является тем, за кого себя выдает, и что его опыт и образование позволяют ему смотреть этот фильм. Потом я показал им кино и все проголосовали за то, чтобы поддержать его.

Я хотел донести до них очевидную вещь: ограничения, наложенные судом, нарушают гражданские свободы еще больше, чем фильм нарушает права и свободы заключенных.

Где, на ваш взгляд, должна проходить грань между правом неприкосновенности личной жизни и свободой слова?

Право неприкосновенности личной жизни определяется либо статутным, либо общим правом. На момент выхода Безумств в Титикате ни то, ни другое в Массачусетсе не действовало. Хорошо это или плохо, права неприкосновенности личной жизни не существовало. Оно было впервые обозначено лишь при рассмотрении дела о фильме Безумства в Титикате.

Во всех остальных случаях и до, и после дела о фильме Безумства в Титикате Верховный суд США заключал, что, если в конфликт вступают право неприкосновенности личной жизни и известное публичное право, то больший вес имеет последнее. Даже если действует общее или статутное право неприкосновенности личной жизни, его перевешивает более значимая Первая поправка к Конституции.

И вы тоже придерживаетесь этого мнения?

Да, это мое мнение. Пожалуй, 80% моих фильмов касаются общественных учреждений, существующих за счет налогоплательщиков. Я всегда придерживался позиции, что все происходящее в общественных учреждениях должно быть прозрачным. И как только государство предоставляет возможность заглянуть в такое учреждение, оно не должно отстаивать право неприкосновенности частной жизни.

Мне встречались противоречивые свидетельства того, как администрация тюрьмы реагировала на Безумства в Титикате изначально, но в большинстве источников говорится, что портрет учреждения им понравился.

Да, понравился.

В какой момент это изменилось?

Это изменилось, когда фильм приняли к участию в Нью-йоркском кинофестивале в 1967 году, и до его открытия вышло несколько положительных рецензий на фильм. Социальный работник из штата Миннесота, не видевший картины, написал губернатору Массачусетса Джону Волпе письмо, утверждая, что тому должно быть стыдно за то, что позволил снять кино с голыми людьми. Тогда Волпе допросил Элиота Ричардсона, служившего в то время генеральным прокурором штата. Ранее он был вице-губернатором, и именно он сделал решающий звонок, позволивший мне снять фильм. Ричардсон хотел стать губернатором или сенатором, и он думал, что его политическая карьера окажется под угрозой, если его роль в получении разрешения на съемки станет достоянием общественности. И он обернулся против картины.

Насколько я понимаю, нечто подобное произошло и со Средней школой - изначально школа была довольна, тем как ее изобразили в фильме.

Верно. Когда я показал фильм директору и учителям, он всем понравился. Затем пошли рецензии, резко критикующие школу. Директор продолжал поддерживать фильм, а учителя обернулись против него.

Военные позволили вам снять о них несколько фильмов. Так что, полагаю, результат их не сильно огорчал.

Мне пришлось согласиться показывать все военные фильмы в Пентагоне, перед тем как выпускать их в массы, чтобы там проверили, не являются ли они угрозой национальной безопасности. Вот они - предрассудки системы национальной безопасности.

Я не думал, что чем-то рискую. К моменту съемок Курса молодого бойца в 1970-ом базовую военную подготовку прошли порядка 40 миллионов человек – это с 1939 года. Сложно было представить, что первые восемь недель базовой подготовки имеют хоть какое-то отношение к национальной безопасности. Я сам проходил базовую подготовку в 1995-ом. И конечно, не было ничего секретного в том, как стрелять из M16.

Когда Курс молодого бойца показывали здесь, в Балтиморе, несколько месяцев тому назад, я смотрел его вместе с антропологом, который проводил исследование в военном городке. Я спросил его, что он думает о фильме. Он сказал, ему понравилось, но не нашел фильм "шокирующим". Мне показалось интересным, что он почувствовал, будто его подготавливают к шоку. Вы сами хотели, чтобы картина шокировала?

Нет. Интересно. Можно сказать, что самое шокирующее в Курсе молодого бойца - это то, с какой легкостью гражданское население превращается в солдат, готовых убивать, находясь на службе у государства. Это форма образования, и армия весьма успешно ее предоставляет. И большинство людей добровольно в этом участвуют.

На ранних стадиях карьеры вы говорили, что центральной темой для вас является зазор между заявленными целями учреждений и их реальными действиями. Это по-прежнему так?

Существует разница между тем, что мы делаем и тем, как мы об этом говорим – между идеологией и практикой. И этот зазор весьма характерен, не только для тех, о ком я снимаю кино, но и для всех нас. Во всяком случае, для тех из нас, кто не дотягивает до идеала.

Эта тема прослеживается в ряде фильмов. В Средней школе завуч по воспитательной работе постоянно говорит о том, что требуется для того, чтобы стать "мужчиной": покорно принимать наказание, делать, что тебе велят, и т.д. Это ценностное утверждение. В фильме оно может быть представлено в комическом свете, но это абстрактное выражение того, что думает завуч по воспитательной работе о том, как должны вести себя люди. Далее можно сопоставить то, как ведут себя ученики относительно этих ценностей, и как ведет себя завуч относительно тех же ценностей.
Многие ваши документальные фильмы, особенно о государственных учреждениях, исследуют проявление власти в нашей жизни. Если посмотреть эти фильмы один за другим, можно ли выделить некие повторяющиеся наблюдения о власти и о свободе?

Я против подобного обобщения, потому что, во-первых, я в этом не очень силен. Во-вторых, мой опыт в кино заставляет меня подвергать сомнению любое общее утверждение.

Это скорее мое слабое место, но я не способен к обобщениям относительно применения власти. Великий афоризм Лорда Актона, хорош, как и любой другой: "Всякая власть развращает; абсолютная власть развращает абсолютно".

Существует мнение, что ваши поздние фильмы не такие жесткие, как более ранние. На ваш взгляд, есть ли в этом доля правды?

Все зависит от того, что подразумевается под словом "жесткость". Я понимаю, о чем вы говорите, но думаю, "жесткость" фильма частично связана с его темой. Безумства в Титикате - жесткий фильм, потому что сами ситуации были жесткими. Танец – это очень сложный вид искусства, и в фильме мы пытались показать и то, как люди ему учатся, и как выходят с ним на сцену.

Я думаю, мои интересы некоторым образом поменялись, и у меня появляется другой опыт, поскольку я старею и часто бываю во всех этих разных местах; но, в сущности, я не считаю, что сильно изменился с 1967 года.

Последний фильм отражает то, к чему я пришел. Я думаю, показывать людей, хорошо выполняющих свою работу – так же важно, как и показывать их работающих паршиво.



В последнее время автор документального кино нередко сам становится участником действия, это своего рода тенденция. Для вашего кино это совершенно не характерно. И Здравозахоронение, и Госпиталь рассказывают о системе здравоохранения, но их подходы диаметрально противоположны.

Ну, Здравозахоронение я не смотрел, но я вообще-то не фанат Майкла Мура.

Почему?

Я думаю, он стремится развлекать. Не думаю, что его интересует глубина.

Я не против того, чтобы автор присутствовал в фильме. Пожалуй, лучшие документальные картины, что мне доводилось видеть, были сделаны режиссерами, которые появляются на экране. Не знаю, смотрели ли вы Марселя Офюльса – Печаль и жалость или Отель Терминус. Офюльс - великий режиссер, потому что он отличный интервьюер, и у него очень острый, аналитический ум. В случае Майкла Мура, я не вижу особенного режиссерского мастерства, и мне кажется, его взгляд на вещи чрезвычайно прост и своекорыстен.

Одна из моих целей – работать с неоднозначностью и сложностью, что находятся в любом предмете. Даже простейшее человеческое действие может иметь массу интерпретаций или последствий. Например, в Безумствах в Титикате есть сцены, где охранники или социальные работники жестоко обращается с заключенными. Но там показаны и другие ситуации, в которых они проявляют доброту. Кто-то из них и жесток, и добр, если не одновременно, то последовательно.

Вы говорили, что Безумства в Титикате более нравоучителен, чем ваши поздние фильмы. Вам хотелось бы переделать какие-нибудь эпизоды?

Да. Ярчайший пример – это насильственное кормление. В этом эпизоде слишком заметна монтажерская рука. Вместо того чтобы перемежать его кадрами подготовки мужчины к похоронам, было бы лучше дать насильственное кормление отдельным эпизодом, затем включить какой-то промежуточный эпизод, и только потом показать подготовку к похоронам, смонтировав ее так, чтобы этого человека можно было узнать.

Мне кажется, то, как я это показал, навязывает идею о том, что после смерти о нем заботятся лучше, чем при жизни. А сели бы я сделал иначе, зритель смог бы сам прийти к подобному выводу, он не был бы ему навязан.

Когда судья наложил запрет на Безумства в Титикате, его основным аргументом была открытость фильма. "Каждому зрителю, - жаловался он. – Приходится решать самостоятельно, что изображено и в каком контексте".

Мне кажется, это неплохое описание приема, который я всегда и использовал. Когда прием работает, он работает, потому что зритель оказывается втянутым в действие, в каком-то смысле ощущает свое присутствие, и ему приходится составлять собственное мнение о смысле увиденного. Это я и пытался сделать в Безумствах и пытался отточить с течением времени.

Меня ужасают романы, которые настолько дидактичны, что причины, по которым кто-то поступает так, а не иначе, абсолютно понятны. И я не вижу причин, почему фильм не может быть таким же сложным, как роман.