БИБЛИОТЕКА
Фрагмент "Железной хватки" Чарльза Портиса
Издательство "Азбука" выпустило в свет книгу роман Чарльза Портиса "Железная хватка", ставший основой для одноименной экранизации братьев Коэн. "Синематека" предлагает познакомиться с фрагментом из этой книги. Мы выражаем признательность редактору издательства "Азбука" Александру Гузману за помощь в подготовке публикации.
Остановились мы в кедровой рощице. Кочет спешился и велел нам обождать. Сам же взял свой магазинный винчестер и пошел к двери. Топал он при этом очень, сапоги по насту хрустели, которым уже покрылся снег на земле.
Не успел двадцати футов до землянки дойти, дверь приотворилась. На свету показалась мужская физиономия и рука с револьвером. Кочет остановился. Физиономия осведомилась:
— Это кто там? Кочет ответил:
— Мы ищем убежища. Нас трое. Физиономия в дверях сказала:
— Нету вам тут места. — Дверь закрылась, а через минуту и свет внутри погас.
Кочет повернулся к нам и махнул. Лабёф слез с лошади и пошел к нему. Я тоже было двинулась, но Лабёф велел мне остаться под прикрытием рощицы и держать лошадей.
Кочет снял свою оленью куртку и отдал техасцу, чтоб тот взобрался наверх по глинистому откосу и накрыл трубу. После чего сам отошел шагов на пять в сторону и припал на одно колено с ружьем наизготовку. Куртка хорошо дым не пропускала — вскоре он заклубился из дверных щелей. Изнутри послышались голоса, потом зашипела вода, которой поливали очаг с огнем и углями.
Дверь распахнулась, и ужасно громыхнули два выстрела из дробовика. Я чуть ли не до смерти испугалась. Дробь по листьям над головой застучала. На этот залп Кочет ответил несколькими выстрелами из своей винтовки. Внутри кто-то вскрикнул от боли, дверь опять захлопнули.
— Я федеральный офицер! — громко сказал Кочет. — Кто там у вас? Отвечайте и побыстрее!
— Методист да сукин сын! — дерзко ответили ему. — Проезжай!
— Никак Эмметт Куинси? — спрашивает Кочет.
— Не знаем мы никакого Эмметта Куинси!
— Куинси, я тебя узнал! Слушай меня! Это Кочет Когбёрн! Со мной Коламбус Поттер и еще пять исполнителей! И у нас с собой ведерко керосина! И через минуту мы вас с обоих концов подпалим! Задирайте-ка руки хорошенько, кладите на головы и выходите — и вам ничего не будет! А только керосин в трубу польется, мы перебьем все, что в дверях покажется!
— Вас только трое!
— Валяй, посчитай хорошенько! Хочешь жизнь свою поставить? А вас там сколько?
— Мун ходить не может! Его ранило!
— Так вытаскивай! И лампу зажги!
— А у тебя на меня что есть?
— Ничего у меня на тебя нету! Шевелись давай, мальчонка! Сколько вас?
— Только мы с Муном! Скажи своим офицерам, чтоб потише с ружьями! Мы выходим!
Внутри опять затеплился свет. Дверь отодвинули, в щель выкинули дробовик и два револьвера. Вышли двое, один хромал и держался за другого. Кочет с Лабёфом уложили их ничком в снег и обыскали, нет ли еще оружия. У того, которого звали Куинси, в одном сапоге был охотничий нож, а в другом — двухзарядный шулерский пистолетик. Он сказал, что начисто про них забыл, но Кочет его все равно пнул.
Я с лошадьми вышла из рощицы, и Лабёф отвел их в загон под навесом. Кочет стволом винтовки загнал тех двоих обратно в землянку. Молодые парни, лет по двадцать. Тот, кого Муном звали, бледный, весь перепуганный, на вид — так не опасней толстого кутенка. Его ранило в бедро, вся штанина в крови. А у Куинси лицо было длинное, худое, глаза узкие, вид вообще не нашенский. Больше всего похож на тех словаков, которые сюда несколько лет назад понаехали бочарную клепку строгать. Те, что остались, превратились в добрых граждан. Люди из тамошних краев обычно католики, если вообще кто бывают. Свечки любят, четки.
Кочет дал Муну синий платок перевязать ногу, а потом сковал обоих вместе стальными наручниками и усадил рядком на скамью. Мебели в землянке было — лишь низкий стол из кряжей на колышках вместо ножек да по скамье с боков. Я в дверях пакляным мешком помахала, чтоб вытянуло дым. В огонь они выплеснули кофе из котелка, но угли еще остались и палки по краям, поэтому я все опять до пламени разворошила.
В очаге еще один котелок стоял, большой, на два галлона, и в нем — какая-то каша, вроде мамалыги. Кочет ложкой зачерпнул и попробовал, сказал, что это индейская еда, называется "софки".
— Методист да сукин сын! — дерзко ответили ему. — Проезжай!
— Никак Эмметт Куинси? — спрашивает Кочет.
— Не знаем мы никакого Эмметта Куинси!
— Куинси, я тебя узнал! Слушай меня! Это Кочет Когбёрн! Со мной Коламбус Поттер и еще пять исполнителей! И у нас с собой ведерко керосина! И через минуту мы вас с обоих концов подпалим! Задирайте-ка руки хорошенько, кладите на головы и выходите — и вам ничего не будет! А только керосин в трубу польется, мы перебьем все, что в дверях покажется!
— Вас только трое!
— Валяй, посчитай хорошенько! Хочешь жизнь свою поставить? А вас там сколько?
— Мун ходить не может! Его ранило!
— Так вытаскивай! И лампу зажги!
— А у тебя на меня что есть?
— Ничего у меня на тебя нету! Шевелись давай, мальчонка! Сколько вас?
— Только мы с Муном! Скажи своим офицерам, чтоб потише с ружьями! Мы выходим!
Внутри опять затеплился свет. Дверь отодвинули, в щель выкинули дробовик и два револьвера. Вышли двое, один хромал и держался за другого. Кочет с Лабёфом уложили их ничком в снег и обыскали, нет ли еще оружия. У того, которого звали Куинси, в одном сапоге был охотничий нож, а в другом — двухзарядный шулерский пистолетик. Он сказал, что начисто про них забыл, но Кочет его все равно пнул.
Я с лошадьми вышла из рощицы, и Лабёф отвел их в загон под навесом. Кочет стволом винтовки загнал тех двоих обратно в землянку. Молодые парни, лет по двадцать. Тот, кого Муном звали, бледный, весь перепуганный, на вид — так не опасней толстого кутенка. Его ранило в бедро, вся штанина в крови. А у Куинси лицо было длинное, худое, глаза узкие, вид вообще не нашенский. Больше всего похож на тех словаков, которые сюда несколько лет назад понаехали бочарную клепку строгать. Те, что остались, превратились в добрых граждан. Люди из тамошних краев обычно католики, если вообще кто бывают. Свечки любят, четки.
Кочет дал Муну синий платок перевязать ногу, а потом сковал обоих вместе стальными наручниками и усадил рядком на скамью. Мебели в землянке было — лишь низкий стол из кряжей на колышках вместо ножек да по скамье с боков. Я в дверях пакляным мешком помахала, чтоб вытянуло дым. В огонь они выплеснули кофе из котелка, но угли еще остались и палки по краям, поэтому я все опять до пламени разворошила.
В очаге еще один котелок стоял, большой, на два галлона, и в нем — какая-то каша, вроде мамалыги. Кочет ложкой зачерпнул и попробовал, сказал, что это индейская еда, называется "софки".
Предложил и мне — сказал, что вкусно. Только я отказалась, там мусор был.
— Ждали кого-нибудь, ребята? — спросил Кочет.
— Это нам и на ужин, и на завтрак сразу, — ответил Куинси. — Люблю плотно завтракать.
— Хотелось бы мне поглядеть, как ты всем этим плотно завтракать будешь.
— Софки всегда сильно разваривается.
— Что это вы тут затеяли? Помимо скотокрадства и торговли спиртным? Что-то вы слишком дерганые.
— Сам же сказал, что у тебя на нас ничего нету, — говорит Куинси.
— На тебя лично — ничего, — сказал Кочет. — Но у меня есть несколько ордеров на Джона Доу, и я легко могу тебя вписать в подозреваемых. Ну и сопротивление федеральному судебному исполнителю. За это год светит.
— Мы ж не знали, что это ты. Могли быть какие-нибудь полоумные.
Мун сказал:
— У меня нога болит, — а Кочет ему:
— Еще б не болела. Сиди тихо, кровь так течь не будет.
— Мы не знали, кто пришел, — повторил Куинси. — В такую-то ночь. Выпили немножко, не погода, а жуть. Кто угодно может сказать, что он исполнитель. А где остальные-то?
— Тут я тебя, Куинси, ввел в заблуждение. Ты когда последний раз видел своего старого подельника Неда Пеппера?
— Неда Пеппера? — переспросил конокрад. — Я его не знаю. Он кто?
— А мне кажется — знаешь, — говорит Кочет. — Уж по крайней мере — слыхал. О нем все слыхали.
— А я никогда.
— Он раньше на мистера Бёрлингейма работал. Ты ведь тоже там был какое-то время?
— Да, и бросил эту работу, как все прочие. Такой прижимистый, что от него все хорошие работники разбегаются. Старый скупердяй. Чтоб ему в аду гореть с переломанной спиной. А никакого Неда Пеппера не помню.
— Говорят, Нед был очень недурной гуртовщик, — говорит Кочет. — Удивительно, что ты его не помнишь. Сварливый такой парнишка, нервный, проворный. И губа у него еще изуродована.
— Чего-то не припоминаю никого похожего. Кривая губа, значит?
— Она у него не всегда была кривая. И по-моему, ты его знаешь. Но вот тебе еще кое-что. С Недом сейчас новый парнишка связался. Сам низенький, а на лице — пороховая метка, черная. Зовет себя Чейни, иногда — Челмзфорд. Носит винтовку Генри.
— Чего-то не припоминаю такого, — говорит Куинси. — Черная отметина. Я б не забыл.
— Стало быть, не знаешь ничего для меня интересного, а?
— Нет, а если б и знал, не свистнул бы.
— Ну, так ты еще пораскинь мозгами, Куинси. И ты, Мун, тоже.
Второй ему:
— Я всегда стараюсь закону помогать, если моим друзьям от этого ничего не будет. Но этих ребят не знаю. Хотел бы вам помочь, да не могу.
— Коли вы не поможете мне, я вас обоих отвезу к судье Паркеру, — говорит тогда Кочет. — К Форт-Смиту вся нога у тебя распухнет. Она омертвеет, и тебе ее отрежут. А потом, если выживешь, я тебя засужу года на два, на три в федеральное учреждение в Детройте.
— Вы меня испугать хотите, — говорит Мун.
— Там тебя научат читать и писать, а вот все остальное не очень радужно, — продолжает Кочет. — Но туда можно и не попадать, коли не хочешь. Сообщишь мне что-нибудь полезное про Неда, и я завтра отвезу тебя к Макалестеру, и у тебя из ноги вынут эту пулю. А потом я дам тебе три дня, чтоб убрался на Территорию. В Техасе много жирного скота, ребята, у вас там все пойдет как по маслу.
А Мун ему:
— Нам нельзя в Техас.
— Ты бы хлебало не открывал, Мун? Лучше я разговаривать буду, — говорит Куинси.
— Я не могу спокойно сидеть. У меня ногу дергает.
Кочет достал бутылку виски и налил в кружку немного для молодого конокрада.
— Если станешь слушать Куинси, сынок, так либо помрешь, либо ногу потеряешь, — говорит. — Куинси-то не больно.
— Не давай ему себя стращать, — опять встрял Куинси. — Ты ж боец. Мы из этой передряги выберемся.
Лабёф втащил в землянку наши скатки и прочие пожитки.
— В пещере там шесть лошадей, Когбёрн, — сказал он.
— Что за лошади?
— По мне, так добрые верховые. Кажется, все подкованы.
— Ждали кого-нибудь, ребята? — спросил Кочет.
— Это нам и на ужин, и на завтрак сразу, — ответил Куинси. — Люблю плотно завтракать.
— Хотелось бы мне поглядеть, как ты всем этим плотно завтракать будешь.
— Софки всегда сильно разваривается.
— Что это вы тут затеяли? Помимо скотокрадства и торговли спиртным? Что-то вы слишком дерганые.
— Сам же сказал, что у тебя на нас ничего нету, — говорит Куинси.
— На тебя лично — ничего, — сказал Кочет. — Но у меня есть несколько ордеров на Джона Доу, и я легко могу тебя вписать в подозреваемых. Ну и сопротивление федеральному судебному исполнителю. За это год светит.
— Мы ж не знали, что это ты. Могли быть какие-нибудь полоумные.
Мун сказал:
— У меня нога болит, — а Кочет ему:
— Еще б не болела. Сиди тихо, кровь так течь не будет.
— Мы не знали, кто пришел, — повторил Куинси. — В такую-то ночь. Выпили немножко, не погода, а жуть. Кто угодно может сказать, что он исполнитель. А где остальные-то?
— Тут я тебя, Куинси, ввел в заблуждение. Ты когда последний раз видел своего старого подельника Неда Пеппера?
— Неда Пеппера? — переспросил конокрад. — Я его не знаю. Он кто?
— А мне кажется — знаешь, — говорит Кочет. — Уж по крайней мере — слыхал. О нем все слыхали.
— А я никогда.
— Он раньше на мистера Бёрлингейма работал. Ты ведь тоже там был какое-то время?
— Да, и бросил эту работу, как все прочие. Такой прижимистый, что от него все хорошие работники разбегаются. Старый скупердяй. Чтоб ему в аду гореть с переломанной спиной. А никакого Неда Пеппера не помню.
— Говорят, Нед был очень недурной гуртовщик, — говорит Кочет. — Удивительно, что ты его не помнишь. Сварливый такой парнишка, нервный, проворный. И губа у него еще изуродована.
— Чего-то не припоминаю никого похожего. Кривая губа, значит?
— Она у него не всегда была кривая. И по-моему, ты его знаешь. Но вот тебе еще кое-что. С Недом сейчас новый парнишка связался. Сам низенький, а на лице — пороховая метка, черная. Зовет себя Чейни, иногда — Челмзфорд. Носит винтовку Генри.
— Чего-то не припоминаю такого, — говорит Куинси. — Черная отметина. Я б не забыл.
— Стало быть, не знаешь ничего для меня интересного, а?
— Нет, а если б и знал, не свистнул бы.
— Ну, так ты еще пораскинь мозгами, Куинси. И ты, Мун, тоже.
Второй ему:
— Я всегда стараюсь закону помогать, если моим друзьям от этого ничего не будет. Но этих ребят не знаю. Хотел бы вам помочь, да не могу.
— Коли вы не поможете мне, я вас обоих отвезу к судье Паркеру, — говорит тогда Кочет. — К Форт-Смиту вся нога у тебя распухнет. Она омертвеет, и тебе ее отрежут. А потом, если выживешь, я тебя засужу года на два, на три в федеральное учреждение в Детройте.
— Вы меня испугать хотите, — говорит Мун.
— Там тебя научат читать и писать, а вот все остальное не очень радужно, — продолжает Кочет. — Но туда можно и не попадать, коли не хочешь. Сообщишь мне что-нибудь полезное про Неда, и я завтра отвезу тебя к Макалестеру, и у тебя из ноги вынут эту пулю. А потом я дам тебе три дня, чтоб убрался на Территорию. В Техасе много жирного скота, ребята, у вас там все пойдет как по маслу.
А Мун ему:
— Нам нельзя в Техас.
— Ты бы хлебало не открывал, Мун? Лучше я разговаривать буду, — говорит Куинси.
— Я не могу спокойно сидеть. У меня ногу дергает.
Кочет достал бутылку виски и налил в кружку немного для молодого конокрада.
— Если станешь слушать Куинси, сынок, так либо помрешь, либо ногу потеряешь, — говорит. — Куинси-то не больно.
— Не давай ему себя стращать, — опять встрял Куинси. — Ты ж боец. Мы из этой передряги выберемся.
Лабёф втащил в землянку наши скатки и прочие пожитки.
— В пещере там шесть лошадей, Когбёрн, — сказал он.
— Что за лошади?
— По мне, так добрые верховые. Кажется, все подкованы.
Кочет допросил воров насчет этих лошадей; Куинси уверял его, что животные куплены в Форт-Гибсоне и гонят они их на продажу индейской полиции, которая называется "Легкой кавалерией чокто". Но никаких купчих предъявить не сумел, как и не доказал иначе, что это их собственность, и Кочет его сказкам не поверил. Куинси насупился и больше не отвечал ни на какие вопросы.
Меня отправили собирать дрова, и я взяла с собой лампу — вернее, то был фонарь "бычий глаз", вот какая лампа, — пошла порылась в снегу и отыскала палок и сломанных деревцев. Ни топора, ни резака у меня не было, и я притащила все целиком за несколько ходок.
Кочет сварил еще котелок кофе. Мне задал резать мясо и кукурузные лепешки ломтиками, они теперь совсем задубели, а Куинси велел ощипать индюшку и разделать для жарки. Лабёф думал пожарить птицу над открытым огнем, но Кочет заметил, что она для такого недостаточно жирна, выйдет жесткая и сухая.
Я сидела на скамье у стола, а воры — по другую сторону, скованные руки сверху. Постель они себе разложили на полу у очага, и теперь на их одеялах сидели Кочет и Лабёф, ружья на коленях, отдыхали. В стенах землянки были дыры там, где торф выпал, оттуда ветер дул со свистом, и лампа немного мигала, но внутри было тесно, поэтому тепла хватало. С учетом всего нам было вполне удобно.
Я обварила задубевшую птицу кипятком, но все равно перья оставались. Куинси ее ощипывал свободной рукой, а скованной придерживал. И ворчал все время, так ему было неудобно. Покончив с перьями, разрезал индюшку для жарки своим большим охотничьим ножом, но из противоречия старался плохо. Не чисто резал, а небрежно, грубо.
Мун пил виски и хныкал — нога болела. Мне было его жалко. Однажды он мой взгляд перехватил и говорит:
— Чего смотришь? — Глупый вопрос, и я ничего не ответила. Он спрашивает: — Ты кто? Что ты тут делаешь? Что здесь делает эта девчонка?
Я ответила:
— Меня зовут Мэтти Росс, я из-под Дарданеллы, штат Арканзас. А теперь вам я вопрос задам. Вы почему стали конокрадом?
Он опять:
— Что эта девчонка тут делает? Кочет ему:
— Она со мной.
— Она с нами обоими, — говорит Лабёф.
А Мун им:
— Что-то тут не так. Я не понимаю.
Я говорю:
— Этот Чейни, что с отметиной на лице, — он убил моего отца. Так же, как и вы, пил виски. Потому и пошел на убийство. Если вы исполнителю все расскажете, он вам поможет. У меня дома есть хороший адвокат, и он вам тоже поможет.
— Чего-то непонятно. Куинси говорит:
— Не о чем с этой публикой толковать, Мун. А я ему:
— Вы мне не нравитесь. Куинси аж замер. И спрашивает:
— Ты это мне, соплячка? Я говорю:
— Да, и повторю, если надо. Вы мне не нравитесь — ни видом своим, ни как птицу разделываете. Вам самое место в тюрьме. Мой адвокат вам помогать не станет.
Куинси ухмыльнулся и ножом махнул так, словно меня хотел зарезать. И говорит:
— Кто бы про вид рассуждал. Тебя-то, похоже, суковатой палкой по роже лупили.
Я говорю:
— Кочет, этот Куинси индюшку портит. Он ей все кости подробил, аж мозг видно.
Кочет ему:
— Куинси, а ну давай хорошо работай. А то у меня перья жрать будешь.
— Не умею я с птицей, — отвечает Куинси.
— Корову в темноте освежевать ты горазд, так и птицу разделаешь, — говорит Кочет.
Мун тут:
— Мне доктора нужно, — говорит.
А Куинси:
— Хватит пойло в себя заливать. Ты от него совсем дурак.
Тут Лабёф рот открыл:
— Если мы эту парочку не разделим, так ничего и не добьемся. Один другого совсем охомутал.
А Кочет ему:
— Мун опамятуется. Зачем такому парнишке ногу терять? Слишком молодой скакать на деревяшке. Ему б еще танцевать да веселиться.
— Это ты меня нарочно дразнишь, — говорит Мун.
— Я правдой тебя дразню, — отвечает Кочет.
Меня отправили собирать дрова, и я взяла с собой лампу — вернее, то был фонарь "бычий глаз", вот какая лампа, — пошла порылась в снегу и отыскала палок и сломанных деревцев. Ни топора, ни резака у меня не было, и я притащила все целиком за несколько ходок.
Кочет сварил еще котелок кофе. Мне задал резать мясо и кукурузные лепешки ломтиками, они теперь совсем задубели, а Куинси велел ощипать индюшку и разделать для жарки. Лабёф думал пожарить птицу над открытым огнем, но Кочет заметил, что она для такого недостаточно жирна, выйдет жесткая и сухая.
Я сидела на скамье у стола, а воры — по другую сторону, скованные руки сверху. Постель они себе разложили на полу у очага, и теперь на их одеялах сидели Кочет и Лабёф, ружья на коленях, отдыхали. В стенах землянки были дыры там, где торф выпал, оттуда ветер дул со свистом, и лампа немного мигала, но внутри было тесно, поэтому тепла хватало. С учетом всего нам было вполне удобно.
Я обварила задубевшую птицу кипятком, но все равно перья оставались. Куинси ее ощипывал свободной рукой, а скованной придерживал. И ворчал все время, так ему было неудобно. Покончив с перьями, разрезал индюшку для жарки своим большим охотничьим ножом, но из противоречия старался плохо. Не чисто резал, а небрежно, грубо.
Мун пил виски и хныкал — нога болела. Мне было его жалко. Однажды он мой взгляд перехватил и говорит:
— Чего смотришь? — Глупый вопрос, и я ничего не ответила. Он спрашивает: — Ты кто? Что ты тут делаешь? Что здесь делает эта девчонка?
Я ответила:
— Меня зовут Мэтти Росс, я из-под Дарданеллы, штат Арканзас. А теперь вам я вопрос задам. Вы почему стали конокрадом?
Он опять:
— Что эта девчонка тут делает? Кочет ему:
— Она со мной.
— Она с нами обоими, — говорит Лабёф.
А Мун им:
— Что-то тут не так. Я не понимаю.
Я говорю:
— Этот Чейни, что с отметиной на лице, — он убил моего отца. Так же, как и вы, пил виски. Потому и пошел на убийство. Если вы исполнителю все расскажете, он вам поможет. У меня дома есть хороший адвокат, и он вам тоже поможет.
— Чего-то непонятно. Куинси говорит:
— Не о чем с этой публикой толковать, Мун. А я ему:
— Вы мне не нравитесь. Куинси аж замер. И спрашивает:
— Ты это мне, соплячка? Я говорю:
— Да, и повторю, если надо. Вы мне не нравитесь — ни видом своим, ни как птицу разделываете. Вам самое место в тюрьме. Мой адвокат вам помогать не станет.
Куинси ухмыльнулся и ножом махнул так, словно меня хотел зарезать. И говорит:
— Кто бы про вид рассуждал. Тебя-то, похоже, суковатой палкой по роже лупили.
Я говорю:
— Кочет, этот Куинси индюшку портит. Он ей все кости подробил, аж мозг видно.
Кочет ему:
— Куинси, а ну давай хорошо работай. А то у меня перья жрать будешь.
— Не умею я с птицей, — отвечает Куинси.
— Корову в темноте освежевать ты горазд, так и птицу разделаешь, — говорит Кочет.
Мун тут:
— Мне доктора нужно, — говорит.
А Куинси:
— Хватит пойло в себя заливать. Ты от него совсем дурак.
Тут Лабёф рот открыл:
— Если мы эту парочку не разделим, так ничего и не добьемся. Один другого совсем охомутал.
А Кочет ему:
— Мун опамятуется. Зачем такому парнишке ногу терять? Слишком молодой скакать на деревяшке. Ему б еще танцевать да веселиться.
— Это ты меня нарочно дразнишь, — говорит Мун.
— Я правдой тебя дразню, — отвечает Кочет.
Через несколько минут Мун нагнулся и давай Куинси на ухо шептать.
— Ну-ка прекращай, — сказал ему Кочет и ружье поднял. — Есть что выложить — всем выкладывай.
Мун говорит:
— Мы Неда и Задиру два дня как видали.
— Эй, не дури, — говорит Куинси. — Свистнешь — я тебя убью.
Но Мун свое:
— Меня размотали, — говорит. — Мне доктора надо. Я все скажу, что знаю.
На этих словах Куинси хвать своим охотничьим ножом по скованной руке Муна — и у меня на глазах четыре пальца ему отрубил, они прочь отлетели, как щепки от бревна. Мун ужасно завопил, и тут пуля из винтовки разнесла прямо передо мной лампу и ударила Куинси в шею, а мне на лицо горячей кровью брызнуло. И первая мысль у меня: "Лучше-
ка мне подальше отсюда". Я со скамьи кувырнулась спиной — хоть и на земляном полу, а всё как-то спокойней.
Кочет с Лабёфом подскочили — убедились, что меня не задело, и тут же — к упавшим конокрадам. Куинси лежал без чувств — умирал или уже умер, а у Муна кровь хлестала из руки да из смертельной раны в груди, которую ему Куинси успел сделать.
— Боже святый, я умираю! — говорит Мун.
Кочет чиркнул спичкой, чтоб светлее стало, и велел мне принести сосновый сучок из очага. Я нашла хороший, длинный, зажгла его и принесла Кочету — факел сильно дымил, но весь этот кошмар освещал. Исполнитель снял наручники с бедняги.
— Сделай же что-нибудь! Помоги мне! — кричит тот.
— Я для тебя, сынок, ничего уже не могу сделать, — отвечает Кочет. — Твой напарник тебя убил, и я его прикончил.
— Не бросай меня тут. После волков от меня ничего не останется.
— Я прослежу, чтоб тебя достойно похоронили, хоть земля и промерзла, — говорит Кочет. — А теперь расскажи мне про Неда. Где ты его видел?
— Два дня тому видали, у Макалестера, его с Задирой. Они сегодня сюда придут, лошадей поменять и поужинать. Хотят ограбить "Летуна Кати" возле стрелки Уэгнера, если снег не помешает.
— Их четверо?
— Сказали, четыре лошади надо, я больше ничего не знаю. Нед был Куинси дружок, не мой. На своего друга я б не свистнул. Я боялся, что стрельба начнется, а в этих браслетах мне мало что светит. Вот в драке я храбрый.
Кочет спрашивает:
— А человека с черной отметиной видел?
— Никого я не видел, только Неда и Задиру. Как дело до драки доходит, я в самой гуще, но вот коли надо остановиться и подумать — тут я в кусты. Куинси все законы ненавидел, но за друзей держался.
— Во сколько они тут будут, не говорили?
— Я уже выходил, их выглядывал. У меня брат есть, Джордж Гэрретт. В южном Техасе разъездной методист, проповедует. Продай мои пожитки, Кочет, а выручку ему отправь через окружного управляющего в Остине. Мышастая лошадь — моя, я за нее заплатил. А остальных мы вчера вечером у мистера Бёрлингейма увели.
Я спрашиваю:
— Хотите, мы вашему брату расскажем, что с вами случилось?
А он мне:
— Это все равно. Он знает, что я в глухомань подался. Сам потом ему скажу, когда мы встретимся на улицах Блаженства.
— Только Куинси ты там не ищи, — посоветовал Кочет.
— Куинси со мной всегда по-честному обходился, — говорит Мун. — Ни разу не подводил, пока не зарезал меня. Дайте водички холодной попить.
Лабёф принес ему воды в чашке. Мун потянулся было к ней кровавым обрубком, потом взял другой рукой. И говорит:
— Пальцы еще чувствую, а их уже и нету.
Хорошо он попил, много, но ему от этого больнее стало. Еще немного поговорил, но уже сбивчиво и вроде как ни за чем. На вопросы не отвечал. А в глазах у него вот что читалось: смятенье. Вскорости для него все кончилось, и он к другу своему ушел, к покойному. Будто на тридцать фунтов похудел.
Лабёф сказал:
— Говорил я, надо было их разлучить.
Кочет на это ничего не ответил — не хотел признавать, что допустил ошибку. Обшарил карманы у мертвых конокрадов и все, что нашел там, выложил на стол. Лампу уж не починить было, и Лабёф принес из своей седельной сумки свечу, зажег и укрепил на столе. Добыча у Кочета была: несколь-ко монет, патронов да бумажных ассигнаций, и еще картинка — хорошенькая девушка, из иллюстрированной газеты вырвана, а еще карманные ножи да шмат жевательного табаку. В жилетном кармане у Куинси он еще нашел кусок калифорнийского золота.
Я его как увидела — чуть не закричала.
— Это моего папы! — говорю.— Отдайте его мне!
— Ну-ка прекращай, — сказал ему Кочет и ружье поднял. — Есть что выложить — всем выкладывай.
Мун говорит:
— Мы Неда и Задиру два дня как видали.
— Эй, не дури, — говорит Куинси. — Свистнешь — я тебя убью.
Но Мун свое:
— Меня размотали, — говорит. — Мне доктора надо. Я все скажу, что знаю.
На этих словах Куинси хвать своим охотничьим ножом по скованной руке Муна — и у меня на глазах четыре пальца ему отрубил, они прочь отлетели, как щепки от бревна. Мун ужасно завопил, и тут пуля из винтовки разнесла прямо передо мной лампу и ударила Куинси в шею, а мне на лицо горячей кровью брызнуло. И первая мысль у меня: "Лучше-
ка мне подальше отсюда". Я со скамьи кувырнулась спиной — хоть и на земляном полу, а всё как-то спокойней.
Кочет с Лабёфом подскочили — убедились, что меня не задело, и тут же — к упавшим конокрадам. Куинси лежал без чувств — умирал или уже умер, а у Муна кровь хлестала из руки да из смертельной раны в груди, которую ему Куинси успел сделать.
— Боже святый, я умираю! — говорит Мун.
Кочет чиркнул спичкой, чтоб светлее стало, и велел мне принести сосновый сучок из очага. Я нашла хороший, длинный, зажгла его и принесла Кочету — факел сильно дымил, но весь этот кошмар освещал. Исполнитель снял наручники с бедняги.
— Сделай же что-нибудь! Помоги мне! — кричит тот.
— Я для тебя, сынок, ничего уже не могу сделать, — отвечает Кочет. — Твой напарник тебя убил, и я его прикончил.
— Не бросай меня тут. После волков от меня ничего не останется.
— Я прослежу, чтоб тебя достойно похоронили, хоть земля и промерзла, — говорит Кочет. — А теперь расскажи мне про Неда. Где ты его видел?
— Два дня тому видали, у Макалестера, его с Задирой. Они сегодня сюда придут, лошадей поменять и поужинать. Хотят ограбить "Летуна Кати" возле стрелки Уэгнера, если снег не помешает.
— Их четверо?
— Сказали, четыре лошади надо, я больше ничего не знаю. Нед был Куинси дружок, не мой. На своего друга я б не свистнул. Я боялся, что стрельба начнется, а в этих браслетах мне мало что светит. Вот в драке я храбрый.
Кочет спрашивает:
— А человека с черной отметиной видел?
— Никого я не видел, только Неда и Задиру. Как дело до драки доходит, я в самой гуще, но вот коли надо остановиться и подумать — тут я в кусты. Куинси все законы ненавидел, но за друзей держался.
— Во сколько они тут будут, не говорили?
— Я уже выходил, их выглядывал. У меня брат есть, Джордж Гэрретт. В южном Техасе разъездной методист, проповедует. Продай мои пожитки, Кочет, а выручку ему отправь через окружного управляющего в Остине. Мышастая лошадь — моя, я за нее заплатил. А остальных мы вчера вечером у мистера Бёрлингейма увели.
Я спрашиваю:
— Хотите, мы вашему брату расскажем, что с вами случилось?
А он мне:
— Это все равно. Он знает, что я в глухомань подался. Сам потом ему скажу, когда мы встретимся на улицах Блаженства.
— Только Куинси ты там не ищи, — посоветовал Кочет.
— Куинси со мной всегда по-честному обходился, — говорит Мун. — Ни разу не подводил, пока не зарезал меня. Дайте водички холодной попить.
Лабёф принес ему воды в чашке. Мун потянулся было к ней кровавым обрубком, потом взял другой рукой. И говорит:
— Пальцы еще чувствую, а их уже и нету.
Хорошо он попил, много, но ему от этого больнее стало. Еще немного поговорил, но уже сбивчиво и вроде как ни за чем. На вопросы не отвечал. А в глазах у него вот что читалось: смятенье. Вскорости для него все кончилось, и он к другу своему ушел, к покойному. Будто на тридцать фунтов похудел.
Лабёф сказал:
— Говорил я, надо было их разлучить.
Кочет на это ничего не ответил — не хотел признавать, что допустил ошибку. Обшарил карманы у мертвых конокрадов и все, что нашел там, выложил на стол. Лампу уж не починить было, и Лабёф принес из своей седельной сумки свечу, зажег и укрепил на столе. Добыча у Кочета была: несколь-ко монет, патронов да бумажных ассигнаций, и еще картинка — хорошенькая девушка, из иллюстрированной газеты вырвана, а еще карманные ножи да шмат жевательного табаку. В жилетном кармане у Куинси он еще нашел кусок калифорнийского золота.
Я его как увидела — чуть не закричала.
— Это моего папы! — говорю.— Отдайте его мне!