Книга "О себе" (впервые опубликованная в 1993 году под названием "Кеслевский о Кеслевском") основана на серии бесед режиссера с англичанкой Данутой Сток, однако это не сборник интервью, а цельное хронологическое повествование, которое заканчивается периодом съемок цикла Три цвета. Таким образом, книга охватывает весь творческий путь режиссера. Она завершается словами: "Буду ли я еще снимать кино?.. Пожалуй, нет. Скорее всего, нет". Излишне напоминать, что именно так и случилось – Кеслевский умер в 1996 году, не дожив до 55 лет, а Три цвета стали его последним триумфом. В книге Кеслевский рассказывает обо всех своих художественных фильмах и о самых важных документальных работах. Первой из них стала короткометражка Из города Лодзь (1969). Город, в котором учились лучшие польские режиссеры, Кеслевский с восхищением и некоторым ужасом описывает в книге как грязный, рассыпающийся и мрачный, но очень колоритный и населенный интереснейшими типажами – "монстрами", наподобие тех, что обитали в фильмах Феллини.
После окончания киношколы документалистика воспринималась Кеслевским как лучший способ описания "коммунистического мира", который если до того и был описан, то лишь "идеально" – не таким, каков есть, а таким, каким должен быть по замыслу. Однако на пути честного наблюдения возникло слишком много неразрешимых трудностей: "Показать на экране можно далеко не все. Это одна из главных проблем документального кино. Ты сам себе подставляешь подножку: чем больше хочешь приблизиться к человеку, тем больше он оказывается недоступен. …Вероятно, потому я и переключился на художественное кино. Там с этим проще. …Пара капель глицерина – вот вам и слезы. …лучше уж глицерин – подлинных слез я боюсь. У меня появляется ощущение, что я влез туда, куда не следует. Это главная причина моего бегства из документалистики". В свои художественные ленты Кеслевский, тем не менее, перенес важный "документальный" принцип: основа для фильма – не действие, а мысль, тезис должен обрастать необходимой формой, и "нужно уметь рассказать фильм одной фразой".

Одна из самых интересных глав книги посвящена рождению Декалога (1989-1990), в котором искомыми "тезисами" послужили десять библейских заповедей. "Если говорить о Боге, то должен признаться, я предпочитаю скорее Бога ветхозаветного – жестокого, мстительного, не прощающего, - размышляет Кеслевский. - …Он предоставляет немалую свободу и тем самым накладывает огромную ответственность… В этом есть что-то вечное, абсолютное и безотносительное. Такой и должна быть точка отсчета, особенно для людей, подобных мне, - слабых, ищущих и не находящих ответа". Уже в фильмах Случай (1981) и Без конца (1984) Кеслевский двигался от описания внешнего мира к наблюдению за миром сокровенных чувств. Декалог был сознательно избавлен от политики, социальные проблемы отошли на второй план, а в центр были поставлены универсальные вопросы о добре и зле, правде и лжи, решаемые каждым человеком наедине с собой, за закрытой дверью. Переход от внешнего мира к внутреннему достиг пика в последних фильмах режиссера. Говоря о цикле Три цвета, Кеслевский кратко формулирует принцип, важный – и в каком-то смысле достаточный – для восприятия его картин, особенно поздних: "Все три фильма – о людях, наделенных интуицией, или особой восприимчивостью, - неким пятым чувством. Об этом не говорится напрямую. В моих фильмах вообще редко что говорится напрямую. Чаще самое главное происходит за кадром… Вы либо чувствуете его, либо нет".

Книга Занусси "Пора умирать. Воспоминания, размышления, анекдоты" была написана в 1997 году самим режиссером, а через два года дополнена и переиздана. Она построена не хронологически, а тематически, хотя от начала к концу "линия жизни" все же прочерчивается. Как и в своих режиссерских работах, в книге Занусси предстает человеком, который всю жизнь стремится свести воедино два начала – рациональное и спиритуальное. Например, в Лодзинской киношколе Занусси, до кино изучавший физику и философию, написал теоретическую работу об актерском мастерстве в свете теории информации, пытаясь "соединить элементы точных наук со столь текучей материей, как работа актера". Ему очень подходит аттестация, которую сам он дает актеру Роберту Пауэллу, сыгравшему в одном из важнейших его фильмов – Императив (1982): "в нем одухотворенность сочеталась с холодным умом, порой ироничным и безжалостным по отношению к субъекту (то есть к самому себе)".


Несколько главных тем проходит через всю книгу, сквозь воспоминания о коммунистической Польше и "анекдоты" о съемках, встречах с сильными мира сего и бесконечных поездках по миру (Занусси стал одним из первых польских режиссеров, регулярно работающих за границей). Один из важнейших вопросов, занимающих мысли Занусси, – религиозная вера, и здесь, разумеется, он также ищет примирения тех самых начал: "…в романтическом противостоянии чувств и разума мне ближе стеклышко и глаз, чем порывы вдохновения. Темперамент отражается на виде религиозности, но не предрешает сам факт ее наличия… Мой рационалистический образ мира совместим с мыслью о том, что над человеческим родом существует Кто-то, кто является Альфой и Омегой…" Религиозный след в фильмах Занусси – это прежде всего отношение к судьбе, в которой он ищет смысл, несмотря на то, что мир давит на человека абсурдом: "Подозреваю, что в каждой человеческой судьбе кроется след тайны, - поэтому я так часто задумываюсь над случайностью, вероятностью, статистикой, полагая, что именно в этих сферах Бог приоткрывает свое инкогнито".

Будучи католиком, Занусси часто обращается мыслями к православию – в том числе вспоминая свою мировоззренческую полемику с Андреем Тарковским. Неизменно оспаривая непримиримый православный дуализм материального и духовного, который, по мнению Занусси, нередко ведет к лицемерию, режиссер восхищается тем, что в восточном христианстве в большей неприкосновенности, чем на Западе, сохранились категории святости и тайны. Эти попытки найти во всем золотую середину сказываются и на сложном отношении Занусси к России – желая избавиться от комплекса по отношению к бывшим "оккупантам", он завел практику приглашать с свой варшавский дом российских студентов. "Меня огорчает бессмысленное русофобство поляков, - пишет Занусси. - Подозреваю, что оно вырастает из беспокойства о собственной культурной самоидентификации. Выпив водки, поляк из Царства Польского зачастую оказывается больше славянином, чем европейцем. А в трезвом виде – совсем наоборот".

Книги Кеслевского и Занусси рисуют, конечно, портреты очень разных людей: врожденный пессимизм Кеслевского, его меланхолическая привязанность к Польше (которую он, впрочем, не щадит в своих аттестациях) контрастируют с энергичностью и космополитизмом Занусси. Однако на многие вещи режиссеры смотрят схожим образом. К примеру, обоюдная склонность задавать вопросы, а не давать готовые ответы и оценки (безусловно, важнейшая составляющая их фильмов), ведет к отказу клеймить повергнутый режим, с которым оба, по сути, боролись всю свою сознательную жизнь. "Многие сегодняшние активные оппозиционеры, многие умные и благородные писатели были в свое время фанатическими приверженцами коммунизма, - рассуждает Кеслевский. – Особенно после войны, в 40-50-х годах. И нетрудно понять, почему. Никакое это не обаяние зла. Скорее обаяние добра – ведь никто не мог предположить, каким кошмаром все обернется. …теория коммунизма – или социализма – по Марксу и Энгельсу и даже по Ленину выглядит действительно привлекательно… Требуется исключительная проницательность, чтобы понять: это невозможно". По мнению Занусси, "никто не обладает монополией на честность, а отсюда следует,.. что как левые, так и правые добиваются блага для человечества, причем речь идет об одном и том же благе, только с разной очередностью приоритетов".

И Кеслевский, и Занусси имели возможность познать особенности обеих систем – социалистической и рыночной – и пришли к выводу, что политическая цензура мягче экономической. Первая, осуществлявшаяся чиновниками, была неповоротлива и не слишком умна – а публика жаждала подтекстов и расшифровывала их с наслаждением. Вторая – безжалостна, ибо постоянно совершенствуется, и идет от людей (Занусси называет их "капралами"), которые уверены, что "точно знают" потребности зрителей. Оба режиссера признают, что былые кинотриумфы зависели не только от них самих, а момент для режиссерской "избранности" был уникален: "Мы быстро научились делать то, что не предусмотрено цензурой, и зрители понимали нас с полуслова. Например, что говоря о захолустном театре, мы имеем в виду Польшу, - вспоминает Кеслевский. - …Мы были едины со зрителями в своем неприятии системы. Сегодня такой фундаментальной причины для единства больше нет. Нам не хватает врага". Ему иронично вторит Занусси: "Во времена минувшего строя мы, как художники, собирали такие же аплодисменты, как и те, которыми наградили осла, на котором в Вербное воскресенье появился в Иерусалиме Христос. На самом деле они предназначались не нам. Публика с нашей помощью аплодировала против власти".

Обе книги во многом проникнуты эсхатологическим ощущением по отношению к польскому, и шире – европейскому кино, особенно в его авторском измерении. Кеслевский сравнивает кинематограф и публику с надоевшими друг другу супругами – кино "нет дела до публики, а публика, в свою очередь, все меньше интересуется им". По мысли Занусси, в том виде, в каком кинематограф пока еще существует, он мертв – и в этом омертвении он может агонизировать еще многие годы. "Лет тридцать назад мы ходили в кино, чтобы встретиться с определенным автором, увидеть то, что сделал Антониони или Трюффо, Бергман, Кен Рассел или Бунюэль. И было не важно, о каком жанре идет речь… Важен был автор, мы ходили познавать его манеру повествования, оставляя ему право выбора в том, что он хочет нам рассказать. …Но в столь ясном и стройном мире устоявшихся понятий в последние годы обнаруживаются бреши. …Многие авторы рассказывают о себе, быть может, искренне, но неинтересно. Не каждую исповедь мы хотим выслушать, и можно понять, что эта волна эпигонов отвратила людей от авторского кино".

И все же Занусси, до сих пор снимающий примерно по фильму в год, призывает продолжать "пытаться". Он рассказывает анекдот о старом бедном еврее, который умолял Бога позволить ему выиграть в лотерею, но разгневанный Бог сказал: "По крайне мере, купи билет". "Независимо от того, что мир моей деятельности со дня на день сжимается и шансов сделать фильмы, о которых я мечтаю, становится все меньше, - пишет Занусси, - я попытаюсь еще раз или даже больше. Для того, чтобы иметь возможность сказать Господу Богу, что я покупал билеты".