У славы, кроме несомненных преимуществ, есть и пара-тройка очевидных недостатков. Пока меня никто не знал, никому не было дел до моих киношек. Что он там наснимал, никого не интересовало. Теперь все желающие посмотрели, и я потерял веру в человечество…Клянусь, я не знал такого количества матерных выражений. Я не предполагал, что простой народ так хорошо разбирается в киноискусстве. Раньше я был о народе лучшего мнения. Почему они не смотрят Спилберга?

Дамы и господа, смотрите Трансформеры, Аватар, не боюсь этого слова, Утомлённые солнцем-2!!! Ведь в мире создано столько шедевров визуального искусства! Какого чёрта вам сдался этот самый Селиверстов.

Один неизвестный мне товарищ, голосуя на киносайте, поставил "единицу" каждому моему фильму. Не поленился! А ведь их, напомню, целых двенадцать. Представляете, он посмотрел один мой фильм, понял, что это полное дерьмо, поставил "единицу" и начал смотреть второй. Опять понял, что дерьмо. Поставил "единицу". Перешёл к следующему. Снова "единица"! И так далее: все двенадцать фильмов. Селиверстов, до какого захермазоха ты довёл российского человека!

Сейчас я вам расскажу, как началась моя жизнь в чистом искусстве. У меня был дружок Юрик Зелькин. Артист эстрады, типа Хазанова. Однажды у него поехала крыша. И он поставил в Ленконцерте "Моцарта и Сальери". Юрик вообще был очень смешной: длинный, тощий, с усами – он мог бы торговать помидорами на Кузнечном рынке. Так он и играл Моцарта… Его антипода Сальери звали Рудик. Когда-то давно он учился во МХАТе, а потом дослужился до Ленконцерта. Трезвым на репетициях я его ни разу не видел. Стала уже легендой его выходка на худсовете при приёмке спектакля. Комиссия, состоящая из лучших городских искусствоведов, услышала от Рудика только две первые пушкинские строки. "Нет правды на Земле. Но правды нет и выше". После чего Сальери начал целеустремлённо блевать в район первого ряда, где сидели наиболее говнистые члены художественного совета. Я был в таком восторге от происшедшего, что сразу же задумал снимать свой первый, дебютный, фильм, который назвал "Моцарт в Петербурге". Срочно обзвонив всех участников творческого проекта, я назначил первый съёмочный день. Пришли все, кроме Рудика. Мы прождали его несколько часов. Но безрезультатно. Наконец, Сальери соизволил позвонить и умирающим голосом сообщил, что он отравился. Когда фильм был готов, его согласился посмотреть сам Борис Натанович Стругацкий. Признаюсь, он не пришёл от увиденного в полный восторг, но тем не менее предложил мне экранизировать свою пьесу "Жиды города Питера". Я сказал: "Борис Натанович, название пьесы мне очень нравится. Это единственное, что я не испорчу в вашем тексте. Есть и ещё один положительный момент. Когда историки кино будут интересоваться, кто экранизировал братьев Стругацких, сразу выстроится цепочка: Тарковский-Герман-Сокуров-Селиверстов..." И всё же, несмотря на открывавшиеся передо мной фантастические перспективы, я не рискнул браться за "Жидов". Почему? Мне показалось, что в 98-ом году этот сюжет был уже не столь актуален. Возможно, я ошибался. Что же касается Моцарта в Петербурге... Фильмец получился, надо признать, так себе. Ниже средненького. Однако, бывают в жизни недоразумения.

Известный режиссер-документалист Игорь Шадхан, случайно увидев моего Моцарта, немедленно распорядился устроить премьеру по телевидению. А перед показом он лично полчаса интервьюировал меня, начав с провокационного вопроса: "Вот вы в своём фильме выступили, как сценарист, режиссер, оператор, актер, монтажер, звукорежиссер, осветитель, администратор… – скажите, как вы на это решились?" Я, не задумываясь, ответил: "А что, разве это очень сложно?" Он сразу понял, что перед ним сидит полный дебил и наша беседа потекла легко и раскованно.

В 1998 году фильм был выпущен на видеокассетах. И в стране тут же грянул дефолт. Кинопроизводство в России благополучно остановилось. В магазинах продавалось только два фильма: Моцарт в Петербурге и Титаник. Российский народ поддержал отечественного производителя. Титаник собрал полтора миллиарда долларов. Ну, и я тоже…немного заработал! Карьера Моцарта пошла в гору. Юрий Зелькин тут же эмигрировал в Германию, поближе к исторической Родине Вольфганга Амадея. Перед самым отъездом его портрет в белом напудренном парике и с лихими грузинскими усами был напечатан на обложке толстого иллюстрированного журнала. В том же журнале, где-то в районе 150-ой странице была опубликована очень мелкая фотография Леонардо ди Каприо, которую без лупы и рассмотреть-то было невозможно. Лучшего момента для эмиграции Юрия Зелькина в цивилизованную Европу придумать было нельзя! Едва сойдя с трапа самолёта, Зелькин потряс толстым журналом и процитировал Пушкина: "Но божество моё проголодалось". Немцы подкармливают Зелькина уже двенадцать лет. Возможно, они думают, что подкармливают Моцарта. Впрочем, это совсем другая история…

В мае 1999 года в Петербургском Доме Кино при невообразимом аншлаге прошла премьера второго фильма Константина Селиверстова Я искушен в любви и в чистом искусстве. Ажиотаж был сопоставим с новинкой от Шварценеггера. Всё объяснялось, однако, очень просто. В главной женской роли снялась популярнейшая питерская порнозвезда Хая Хаким. До неё, если кто и снимался в порно, то предпочитал эту информацию не афишировать. Хая же заявила во всеуслышание: "Порнозвезда – это звучит гордо!" Журналистам она очень приглянулась. Эта взаимная любовь как-то очень наглядно проиллюстрировала внутреннюю близость двух древнейших профессий. Корреспонденты серьёзных изданий ("Аргументы и факты", "Смена", "Комсомольская правда") отводили целые полосы под интервью с труженицей порнобизнеса.

Первый съёмочный день с ней был для Селиверстова чрезвычайно сложным испытанием. Каждую минуту она задавала режиссеру один и тот же вопрос: "Какая поза?" Героически преодолев это испытание, Селиверстов довёл Хаю Хаким до уровня серьёзной драматической актрисы, о чём свидетельствует рецензия популярного критика Трофименкова, где он написал, что госпожа Хаким вполне созрела до съёмок у Сокурова и Хамдамова…(цитирую по памяти).

Справедливости ради, стоит заметить, что Хая была не единственной звездой фильма Я искушен в любви и в чистом искусстве. Там что не актер – то суперзвезда. Возьмём хотя бы Юрия Зелькина, специально прибывшего на съёмки из благополучной бюргерской Германии в криминальную, изнасилованную переделом собственности Россию. На своей новой Родине в вольном городе Бремене он стал звездой местного телевидения. Сработал толстый иллюстрированный журнал: немцы не смогли ни в чём отказать актеру, затмившему самого Леонардо ди Каприо.

Эротический дуэт Хая Хаким и Юрий Зелькин заслуживает отдельного романа. Зелькин был очень застенчив. А Хая совсем наоборот. В своих порнофильмах она выдавала наиболее качественные актерские достижения, если на съёмочной площадке находилось не менее 30 человек. Она их специально приглашала: это были журналисты, друзья, родственники, соседи… Помню, как один такой сосед долго объяснял Хаиной троюродной сестре, как правильно заниматься анальным сексом.

И ещё одно маленькое отступление. На съёмки своего нового фильма приехал из Франции в родной Питер знаменитый режиссер Виталий Каневский, обладатель трёх премий Каннского фестиваля. Его картина Замри-умри-воскресни произвела когда-то фурор на главном мировом кинофоруме. В конце 90-х Каневский снимал в России фильм Новые - о профессиях, появившихся в новой, демократической России, освободившейся от коммунистического диктата. Кто-то ему посоветовал включить в фильм Хаю Хаким. Логика, надо сказать, в этом была железная: при коммунистах такой профессии, как "порнозвезда" не существовало. Каневский счёл этот аргумент вполне серьёзным и назначил съёмки. Я же со своей стороны предложил Виталию Евгеньевичу свои скромные апартаменты в качестве съёмочной площадки. На том и порешили. Когда Каневский со своей группой вошёл в мою квартиру (где он, кстати, уже бывал), его сразу поразила огромная аудитория, которая собиралась присутствовать при съёмочном процессе. Он спросил: "Кто эти люди?" Ему ответили: "Журналисты". Такого количества журналистов не было даже на его пресс-конференции в Каннах, где он получил "Золотую камеру". Каневский был счастлив! Он не знал только одного. Никто из присутствоваших акул пера, не имел ни малейшего представления, кто такой этот самый Каневский. Зато все знали Хаю Хаким.

Идея съёмки была проста: показать порнозвезду за работой, то есть непосредственно в процессе отправления различных видов половых актов. Журналисты запаслись блокнотиками и тщательно конспектировали процесс. Особенно усердствовал корреспондент "Комсомольской правды". Страдая близорукостью, он подползал всё ближе и ближе и несколько раз даже влезал в кадр.

Каневский долго не мог найти партнёра для порнозвезды. Отчаявшись, он обратился к своему родственнику: "Не хочешь потрахаться на халяву?" Родственник ответил: "А кто ж не хочет!" "Отлично! – сказал Каневский, - Завтра съёмки!" "Какие съёмки? – завопил возмущённый родственник, - я почти 20 лет женат. У меня двое детей. Тёща – сущий изверг! Какие съёмки? Ты хочешь меня живым положить в могилу?" "Паша, не пизди, - сказал Каневский, - я буду тебя снимать исключительно со спины. Да и вообще этот фильм увидят только жители Евросоюза. Что касается твоей тёщи, то она уже год, как не слезает с инвалидной коляски, так что Евросоюз ей, увы, не светит. Паша, добро пожаловать в мировой кинематограф!" Паша не хотел в мировой кинематограф. Паша хотел потрахаться с порнозвездой…

Съёмки прошли блистательно. Помню, оператор Каневского был очень горд своим участием в фильме Мастера. Он каждым словом подчёркивал особое уважение к Маэстро: "Виталий Евгеньевич, простите, какого рода действие сейчас будет происходить?" Каневский выдержал паузу. "Какого рода действие сейчас будет происходить? Ебаться будут!"

Дуэт Зелькина и Хаи Хаким в моём фильме стал поистине новым словом в эротическом кинематографе. Зелькин наотрез отказался снимать штаны. Хая была оскорблена, но старалась не подавать виду. Режиссер, насколько это возможно, поддерживал на площадке видимость интима. Чтобы ещё больше осложнить режиссерскую сверхзадачу, Зелькин проложил между собой и порнозвездой толстое покрывало, дабы полностью исключить вероятность малейшего физического контакта. Так они и занимались яростным сексом, положенным по сценарию.

"Режиссер весь горел. И от счастья, и боли сжимал кулаки", - справедливо пел Макаревич.

На премьеру в Дом Кино приехало телевидение. Интервьюировали главную звезду фильма Хаю Хаким. Она подметила, что Селиверстов удивил её весьма оригинальной манерой работы с актёрами. Впервые она получила от съёмок эротических сцен лишь эстетическое удовлетворение.

Как я вообще попал в Дом Кино – отдельная история. Когда фильм был наконец готов, то есть отснят, необходимо было, оказывается, его ещё и смонтировать. Это не входило в бизнес-планы Селиверстова. Профессиональные студии готовы были содрать с него последние шкуры. Кто-то посоветовал обратиться к актеру и режиссеру Александру Баширову, известному всем по фильму Сергея Соловьёва Асса. Он только что открыл собственную студию и привечал всяких безумцев от независимого кино. Баширов встретил меня в тускло освещённом коридоре Студии документальных фильмов на Крюковом канале и сразу спросил: "Чего тебе надо?" Я честно признался: "Кино хочу смонтировать". Баширов посмотрел на меня оценивающе, проникновенно и заявил: "Судя по роже, ты образованием не отягощён!"

Я смонтировал кино у Баширова. В самый разгар работы над шедевром мне позвонила знакомая журналистка и сказала: " Где проведёшь премьеру?" Я сказал: "Наверное, дома. Будут только свои…" Ей это идея совершенно не понравилась. "Предлагаю Дом Кино. Есть возражения?" Я говорю: "Ты спятила. Там же показывают Феллини и Пазолини. Ну, в крайнем случае, Кончаловского." "Не ссы! – сказала журналистка. – Прорвёмся!" На следующий день мне позвонила писклявая девушка из Дома Кино: " Вы не возражаете, если мы Вас поставим на 13 мая?" Я говорю: "Лучше бы на 12 или на 14". "Сейчас посмотрю расписание. Ой, извините, но у нас 12 мая Пазолини, а 14-го Кончаловский. Так Вас устроит 13-ое?" "Ладно, - сказал я. – После Пазолини можно и 13-го".

Этот разговор был 11 мая. Фильм был смонтирован на две трети. Пришлось резко ускорить творческий процесс. Весь день 13 мая, вплоть до вечерней премьеры, шла титаническая работа над завершением опуса "Я искушен в любви и в чистом искусстве". Но профессионалы кинематографа тоже не дремали! В этот день по иронии судьбы в Доме Кино, незадолго до моей сенсационной премьеры, проходило заседание секции кинематографистов-ветеранов. По окончании прений о судьбах российского кино в полном составе ветераны отправились на Хаю Хаким. Такого скандала новейшая российская история кинематографа ещё не знала. И, наверное, не скоро узнает!

Одной из ярчайших звёзд всех моих фильмов был балетмейстер Владимир Тыминский. Нас познакомил Юрий Зелькин в 92-ом году. Я был на пике своей журналистской карьеры (интервьюировал Собчака). А Тыминский покорял сердца любителей балета своими модернистскими постановками на сценах лучших театров Германии. Встретились два петербургских интеллигента. И за чашечкой кофе в Доме Писателя на Шпалерной решили открыть ларёк. В то далёкое легендарное время кратковременной демократии Человеком (с большой буквы) считался либо владелец ларька, либо тот, кому оказана честь в нём торговать. В связи с этим, журналист Селиверстов и балетмейстер Тыминский не были людьми в полном смысле этого слова. Но у них было большое желание исправить это недоразумение. Селиверстов начал прощупывать почву в Союзе Писателей. И вскоре один прозаик православной ориентации сообщил по секрету, что ларёк есть! Принадлежит он какой-то церкви, кажется, святого Георгия Победоносца, но по назначению не используется. Надо только пойти в Исполком или какой-то другой из тогдашних органов власти, представиться, мол, мы из церкви и продлить договор на аренду ларька.

- И всего-то?! – сказал Константин правильно ориентированному прозаику. – Как два пальца…

Селиверстов назначил Тыминскому встречу у здания Исполкома, предупредил, что рясу надевать не обязательно, но и свою балетмейстерскую ориентацию тоже не стоит сильно выпячивать. Тыминский, как человек разумный, солидный и рассудительный выбрал в одежде стиль, который я бы назвал: нечто среднее. Балетмейстер пришёл в "Адидасе". В спортивном костюме, который в то время носили все ларёчники и рэкетиры. Это была значительная часть населения Российской Федерации.

В дополнение к внешнему облику Тыминский временно сменил и внутреннее разгильдяйское содержание. Он говорил медленно, степенно, практически по старославянски, в каждом слове делая акцент на букве "о".

Представитель власти, восседавший в типично чиновничьем кабинете, ещё никогда в жизни не видел таких продвинутых священнослужителей. Он сказал: "Ваш вопрос решится недели через две. Я позвоню. Оставьте, пожалуйста, номер".

Тыминский, не моргнув глазом, продиктовал номер моего домашнего телефона. А на вопрос чиновника: "Кого спросить?" Ответил: "Отца Константина".

Через пару недель у меня дома раздался телефонный звонок. Трубку сняла моя бабушка. У неё спросили: "Здесь живёт отец Константин?" Бабушка, немного поразмыслив, ответила: "Здесь живёт придурок Константин!"

Ещё одной звездой первой величины, появившейся в моём фильме Я искушен в любви и в чистом искусстве, был Сергей Чернов. Познакомились мы с ним, благодаря режиссеру Евгению Юфиту. В 98-ом году Женя пригласил меня на просмотр рабочих материалов своего фильма Серебряные головы. В коридоре Ленфильма ко мне подошёл странный человек с огромной (впрочем, не серебряной) головой и очень добрыми глазами. Он спросил: "Тебе нравится "Дубинушка"? "В исполнении Шаляпина – нравится", - ответил я. Мы подружились. Оказалось, что Чернов был художником по костюмам в знаменитом шоу Курёхина "Поп-механика". Объездил с гастролями всю Европу. В фильмах Юфита он специализировался на ролях мутантов. Чернов потряс меня какой-то особой формой художественного безумия. Продолжая традиции Курёхина, он устраивал в питерских и московских клубах феерические показы авангардной моды с элементами клоунады и свободной актерской импровизации. Часто эти новаторские экзерсисы заканчивались громкими скандалами. Одну такую историю поведал мне сам Серёжа. У него был назначен показ новой коллекции одежды в элитарном питерском клубе. К моменту начала шоу зал был полон, а манекенщицы не пришли. Видимо, в последний момент подхватили более выгодную халтурку. Сергей отправился к руководству клуба, мол, придётся отменять представление. Меркантильное руководство заявило, что возвращать публике деньги в его планы не входит, а посему имеется компромиссное предложение: одолжить Чернову местных элитных стриптизёрш и объединить два грандиозных шоу в одно, ещё более грандиозное. Кутюрье, нехотя, согласился. У него не было твёрдой уверенности в профессионализме стриптизёрш. Начало шоу сразу же подтвердило его самые худшие опасения. Первая стриптизёрша быстренько сбросила с себя все фантастические одеяния от Чернова и начала яростно трясти сиськами. Модельер был возмущён. Не столько аморальностью "манекенщицы", сколько той реактивной скоростью, с какой она избавилась от одежды. Вторая и третья стриптизёрши также быстро расправились с его пожитками. Никто из зрителей просто не успевал рассмотреть ни костюм в целом, ни ткани, ни линии, ни формы, ни цветовые гаммы, а манекенщица уже бегала по подиуму совершенно голой. Чернов был в панике. Никогда ещё кутюрье не был так близок к провалу. Необходимо было срочно спасать репутацию авангардного модельера. Сергей, сбегав за кулисы, притащил оттуда пластмассовое ружьё, купленное накануне в магазине "Детский мир". Ружьё это стреляло отвратительной красной краской. Чернов спрятался в засаде. Наконец, наступила кульминация вечера. Лучшая местная стриптизёрша появилась в супернаряде от Сергея Чернова и, недолго думая, скинула его на пол к чёртовой матери. Тут же на сцену выскочил ассистент и закинул ей на плечи огромного белого удава. Гремучая змея обвила соблазнительную манекенщицу со всех, самых прелестных, сторон. Чернова же извращения со змеёй не впечатлили. Ему предстояло спасать престиж. И он его спас, практически не напрягаясь, всего-навсего открыв беспорядочный огонь из своего пластмассового ружья. Целился он, без сомнения, в окаянную стриптизёршу. Но первым же выстрелом попал в сидящего за столиком у сцены толстопузого директора пивоваренного завода. Охранники, расположившиеся по обе руки от бизнесмена, увидели, как у шефа на груди образовалось кроваво-красное пятно. Оба, одновременно, выхватили пистолеты и заорали: "Всем лечь!" Никто не лёг! Реплика вызвала хохот зрительного зала. Когда же пивоваренный барон завопил: "Мне загадили костюм! Он стоит три тыщи баксов! В асфальт закатаю!", зал был близок к истерике. Таких уморительных клоунов у нас давно даже в цирке не видели! А Серёжа Чернов, вкусив сладость подлинного триумфа, продолжал стрелять красной краской направо и налево…

На следующий день он был у меня в гостях. Настроение у кутюрье было хуже некуда. "Руководство клуба требует от меня выплату неустойки. – сказал он. – Удав потерял товарный вид!"

Сергей выпил чаю, одолжил у меня пачку стирального порошка "Дося" и сказал на прощание: "Еду в клуб. Стирать удава…"