Но стоило пошатнуться той самой империи, как Говорухин выступил в совершенно другом амплуа. Именно оно отразилось во втором томе издания, который дочитать до конца сможет, видимо, не каждый. Безусловно, гораздо удобнее и привычнее воспринимать Говорухина как нашего западника, аристократа, выдающего крепкие жанровые фильмы на все времена, чем видеть его публицистом. Находившийся на отдалении, фактически в ссылке, Говорухин, выйдя из тени, занял боевую позицию, романтически воспринял камеру как оружие и принялся крушить с ее помощью неприглядную современную действительность направо и налево. Тут уместно вспомнить строчки, окружавшие растиражированную цитату из "Писем римскому другу" Бродского: "Пусть и вправду, Постум, курица не птица,/ но с куриными мозгами хватишь горя./Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря./ И от Цезаря далеко, и от вьюги./ Лебезить не нужно, трусить, торопиться./ Говоришь, что все наместники - ворюги?/ Но ворюга мне милей, чем кровопийца". Сергей Соловьев рассказывал, что, позвав Говорухина на роль Крымова в Ассу, никак не предполагал, что роль фактически с него и написана: ненависть к Банананам у создателя фильма Так жить нельзя была неподдельная, как и то, что чувствовал он не "ветер перемен", а грядущий бардак, и Африки были предвестием его.

В этом смысле символично, что, вырвавшись из жанрового рабства, Говорухин кинулся в публицистику: в этом жесте был не столько голод по чистому, не завуалированному условностями детектива, триллера и детского кино высказыванию, сколько именно позиция режиссера относительно реальности. Как в советско-одесском периоде его творчества: тогда была внутренняя эмиграция, теперь — фронда, битва до последней капли крови.

Здесь ценны не нюансы, не философия и не мировоззрение, а сам осознанный выбор: принципиально быть против окружающего мира, даже если он приобретает какие-то симпатичные черты. Все живут надеждами и ждут перемен — тем лучше, отличная публика для демонстрации всего ужаса и мерзости настоящего, которой заодно можно и напомнить, из какой грязи ей предстоит выбираться.
По большому счету, между Местом встречи или Десятью негритятами и Великой криминальной революцией или Так жить нельзя зазор совсем не так велик, как кажется на первый взгляд. Смысловое наполнение картин примерно одно и то же: просто в документалистике Говорухина оно существует в чистой, незавуалированной форме. Тема преступления и возмездия, вины и мести была всегда важна для режиссера, но в Десяти негритятах звучит приглушенно — по сути это высказывание оказалось злободневнее Маленькой Веры, и переход от экранизации Агаты Кристи к памфлетам выглядит совсем не таким уж резким. Ситуация "мышеловки" — вполне точная аллегория позднесоветского перестроечного общества, не хватает только его среза, набора масок (хотя при желании и его тут можно усмотреть: ну чем генерал Макартур не герой ВОВ в орденах, а злодей Филипп Ломбард — не афганец с искаженными представлениями о добре и зле?). Советское общество в конце восьмидесятых оказалось именно в такой мышеловке — и сухой голос обвинителя зачитывал список его злодеяний (вы все знали и молчали, вы голосовали, вы подписывали письма и отправляли ни в чем не повинных людей по этапу). Да и возмездие тоже не заставило себя долго ждать: каждый из героев получил по заслугам.

Вполне логично, что именно Говорухин стал автором самого злого и жуткого из перестроечных фильмов. Так жить нельзя больше похож на речь прокурора, чем на обычную художественную ленту, хотя Говорухину все же удается оставаться в рамках. Он не шокирует фактами и закадровой речью (хотя иногда, правда, ей злоупотребляет), а просто несколько часов кряду мучает зрителя самой омерзительной попсой, самыми уродливыми бомжами, самыми непонятливыми и одновременно злобными ментами, взбесившимся монтажом и при этом остается предельно последовательным. Если в следующих памфлетах Говорухина ощущается нехватка реальности, которая словно скукоживается, закрывается перед объективом, то здесь она с легкостью поддается автору, только успевай наводить объектив.

Появление говорухинской документальной эпопеи можно объяснить желанием выговориться, высказать все то, что до сих пор нужно было скрывать. Да и позиция, которую он занял, достойна уважения: когда все уже умолкли, фантомные боли утихли, империя как будто стерлась из памяти — Говорухин остался последним, кто напоминал о ней, бередил старые раны. Продолжая аналогию с Десятью негритятами, можно сказать, что режиссер выбрал для себя роль судьи Уоргрейва и, за неимением возможности загнать всех в мышеловку и уничтожить, не без эстетизма, по одному, принялся раз за разом зачитывать список злодеяний, Пожалуй, нужно обладать определенным мужеством и настойчивостью, чтобы постоянно менять и усовершенствовать его, как делает это Говорухин.

Вслед за картиной Так жить нельзя вполне логично должно было последовать "Так жить льзя". Но как раз это у Говорухина не получалось: в "России, которую мы потеряли", ставшей своеобразной отсылкой к истории (дескать, вот узнаем, какими мы были сто лет назад, станем такими же и заживем славно), все равно вырисовывается подзаголовок "дело об убийстве России". И это даже не гоголевская проблема неспособности создать "рай" и "чистилище", не неумение сменить критическую шпильку на созидательный пафос: просто судья не может быть строителем нового мира. Он и сам это хорошо понимает.

Разве что Солженицын смог стать очередным серьезным обвинительным заключением — но тут пришлось привлечь в соратники даже, а не в свидетели, совсем уж непререкаемого авторитета и составить свое заключение из диалогов с ним, живущим еще в Вермонтском затворничестве. Примечательно, что Говорухин начинает разговор с вопроса: "Можете Вы найти в российской истории пункт, с которого мы пошли не тем путем, сбились?" Да и весь фильм строит именно на антитезе: так жить "льзя". Показывает музицирующего Игната Солженицына, молельню, колоритных соседей-фермеров в клетчатых рубашках. И высказывание режиссера оказывается цельным и убедительным. Правда, и обвинения Говорухина-Уоргрейва со временем терпели фиаско, переставали быть созвучными эпохе. Список претензий постоянно дополнялся, и чем дальше, тем очевиднее было, что обвиняемые разошлись по своим углам и давно уже не слушают старого зануду. Если Так жить нельзя еще вызывало оторопь и заставляло оправдываться и трепетать в предчувствии возможной кары, то Великая криминальная революция с ее сенсационными расследованиями краж редкоземельных металлов и допросами мальчишек, ворующих провода и сдающих их в лом, уже не пугало — что мы, "600 секунд" не видели, что ли?

Так что возвращение Говорухина в игровое кино стало вполне логичным и правильным. С одной стороны, здесь все его обвинительные заключения суммируются, а мизантропия и протестный запал умещаются в форму нашего Гран Торино. С другой — это Уоргрейв, будучи сам преступником, заканчивает судебный процесс, пустив себе пулю в лоб. Говорухин же, будучи вполне невинвным, после судилища на общественных началах ожидаемо должен был вернуться к прежним занятиям.

Очевидно, что главный герой Ворошиловского стрелка — альтер эго самого Говорухина. И обвинения, которые он бросал на протяжении своей документальной эпопеи обществу, персонаж Михаила Ульянова вполне разделяет. Только Говорухин здесь не дублирует свою публицистику, не повторяет обвинения в новой форме: это лирическое высказывание судьи, адресованное обвиняемым, которое сводится к "отстрелить бы вам всем причиндалы".
Тихий пенсионер Федорыч, играющий во дворе под развесистым деревцем в шахматы — тоже своеобразный судья Уоргрейв, устраивающий мышеловку. Только сухости в нем нет: его суд - это следствие не жажды справедливости, а душевной травмы. Другое дело, что дедушка изнасилованной девочки — тоже вполне аллегория, пусть, может быть, и ложная: так себя воспринимал любой представитель электората КПРФ, а несчастную растерзанную подонками-нуворишами родину — как внучку, над которой надругалась скверная молодежь.

Для творчества Говорухина это естественный обратный процесс, маятник качнулся в противоположную сторону: от донкихотского состязания с мельницами к романтизму. Если мельницы не поддаются — нужно придумывать битву, в которой романтик одержит победу. Дед купит на Горбушке винтовку и пойдет истреблять губителей России, живущих так, как жить нельзя. Еще более естественно, что после Ворошиловского стрелка Говорухин снова ушел от реальности: в ретро, в тихую резервацию, где над родиной никто не издевается, девочек не насилуют, а дарят им конфеты, где танцуют под "Рио-риту" и красавица-актриса Ходченкова плещется в водах Черного моря. Вполне естественный, хотя и не без трагизма, путь судьи-обличителя.