Самая, пожалуй, интересная, в силу своей саркастичности, линия Мамонта связана с героем Берналя. Получив от делового партнера непристойно дорогой и бессмысленный подарок – ручку с инкрустацией из кости мамонта за три тысячи долларов – и потосковав в отеле, Лео летит на острова, желая пожить "без излишеств" и поразмыслить на тему "а вдруг мы все вымрем и из наших костей кто-то будет делать ручки". Мудиссон предлагает нелицеприятный сценарий: западный человек, у которого есть еще совесть, попытается, конечно, "опроститься" (слиться с природой, помедитировать в ашраме, почитать что-нибудь эдакое – в общем, задействовать все доступные ему духовные суррогаты), опростившись же – откроет в себе нечто темное, чего знать и не хотел вовсе; убоится самого себя и вернется к своей тоске у набитого холодильника.
Вавилон далеко не единственный "международный проект", с которым так и тянет соотнести Мамонта. Навязчивую мысль Мудиссона о том, что "пока один вынужден заниматься чужими детьми, его собственными детьми не занимается никто, и до добра это не доведет" уже была куда более лаконично раскрыта в пятой новелле киноальманаха Париж, я люблю тебя (Вдалеке от 16-го округа, реж. Вальтер Саллеш и Даниэла Томас). А герой Берналя мается в номере бангкокского отеля в точности так же, как герой Билла Мюррея маялся в отеле токийском в Трудностях перевода. И когда на пороге номера появляется "массажистка", предлагающая свои услуги, так и кажется, что она сейчас грохнется на пол и закричит, как кричала японка: "Lip my stockings!". Но нет, ничего подобного не произойдет, потому что для иллюстрации идеи Мудиссону достаточно просто продемонстрировать "живой товар", не перегружая при этом внимание зрителя сколь-нибудь живым действием.

Мамонт и смотрится в основном как набор иллюстраций к идеям; слишком заметно, что здесь мы думаем вот эту глобальную мысль, а здесь пытаемся решить вот эту масштабную проблему. Заброшенность детей, отчуждение всех и вся, разрушение семьи, насилие, проституция, педофилия – далее по списку. Каждая из данных абсолютно "в лоб" деталей с буквальностью работает на какую-нибудь декларацию: и то, что няня посылает сыну в подарок мяч с надписью "Сделано на Филиппинах"; и то, что хирург Эллен вместо обеда готовит красивую, но несъедобную пищевую композицию; и монтажное сопоставление шершавых стен недостроенного дома на Филиппинах с ненормально гладким интерьером дорогой гостиницы; и сам по себе выбор "мировой столицы", Нью-Йорка – слишком легкой мишени для обличения западной пресыщенности; и т.п. Местами фильм распадается уже просто на пословицы и поговорки: у кого-то супчик жидкий – у кого-то жемчуг мелкий, а добрыми намерениями, представьте, вымощена дорога в ад.

При этом все истории рассказаны "с холодным носом", отстраненно, откуда-то сверху. Интонация напоминает о некоторых фильмах Стивена Содерберга, но без их смысловой нетривиальности. Стереотипные представления о скандинавах международный Мамонт, в конечном итоге, оправдывает куда больше, чем предыдущие темпераментные фильмы Мудиссона. Даже в самых жестких, если не жестоких, его картинах – Лиля навсегда и Дыра в моем сердце – всегда была некая наивная, прекраснодушная нота, и это сочетание било наотмашь. Увеличивая свой замысел до глобальных масштабов, режиссер пропорционально раздувает и гуманистический посыл, при этом предельно его выхолащивая, доводя до неприятной холодноватой сентиментальности. Мудиссон верит в возможность глобальных улучшений и в исцеляющую силу искусства – и это прекрасно. Вот только "глобальный" фильм с антиглобалистским пафосом смотрится, как хиппи в дизайнерских шмотках – кто ему поверит?