ИНТЕРВЬЮ
Алексей Попогребский: "Впервые мне удалось снять фильм именно так, как я его задумывал"
Попасть в главную конкурсную программу одного из трёх важнейших европейских фестивалей – большая честь, которая часто оборачивается мировой известностью для фильма и его создателей. Как я провел этим летом Алексея Попогребского стала первой отечественной картиной, отобранной в конкурс Берлинского кинофестиваля, после Солнца Александра Сокурова. Не исключено, что в случае с последним сыграл свою роль политический аспект – Сокуров к тому моменту считался резидентом Каннского фестиваля, и для отборщиков Берлинале было безусловно ценно переманить российское "солнце" к себе. Почему фильм про заполярных вахтеров, запертых северной природой на метеорологической станции, оказался в берлинском конкурсе, мы решили выяснить у режиссера фильма.
С Алексеем мы встречаемся в кафе. Он обращает моё внимание на стену – на большом экране неспешно сменяются сцены Скрытого клинка Ёдзи Ямады, который в этом году удостоился участия в конкурсной программе Берлинского кинофестиваля уже в четвертый раз. В одном списке с Попогребским значатся также Роман Полански и Мартин Скорсезе. Так и не подумаешь, что теперь он – ровня классикам мирового кино. Похоже, что и ему новая роль пока не очень привычна. Бородатый молодой человек напротив меня держится очень скромно. Все полтора часа, которые режиссер исправно разливает чай на двоих, я искренне желаю ему победы, чтобы в старости изводить своих детей стократным рассказом про этот самый чай.
С Алексеем мы встречаемся в кафе. Он обращает моё внимание на стену – на большом экране неспешно сменяются сцены Скрытого клинка Ёдзи Ямады, который в этом году удостоился участия в конкурсной программе Берлинского кинофестиваля уже в четвертый раз. В одном списке с Попогребским значатся также Роман Полански и Мартин Скорсезе. Так и не подумаешь, что теперь он – ровня классикам мирового кино. Похоже, что и ему новая роль пока не очень привычна. Бородатый молодой человек напротив меня держится очень скромно. Все полтора часа, которые режиссер исправно разливает чай на двоих, я искренне желаю ему победы, чтобы в старости изводить своих детей стократным рассказом про этот самый чай.
_____________________________________________________________________
- Юбилейный фестиваль всё-таки (60-й – прим. ред.), я, конечно же, поинтересовался его историей и для меня кое-что стало открытием - выяснилось, что На последнем дыхании Годара был ровно 50 лет назад в конкурсе Берлина, это широко известный факт. А вот о чем я и не знал, что в том же году, когда На последнем дыхании получил Серебряного Медведя – Золотой достался фильму, про который я даже не слышал - в конкурсе был и Карманник Брессона, который не получил ничего.
Я улыбаюсь. Трудно понять – психологическая ли это подготовка к возвращению с пустыми руками, или собеседник просто очень уверен в том, что кино действительно удалось. Приведенный яркий пример наглядно показывает, что для наград художественных достоинств не всегда достаточно. Беспокойство режиссёра разделяю с удовольствием.
- Я в эту ленту три года жизни вложил, и мне кажется, что мы сделали достойный фильм. Как я провел этим летом не мог быть первым фильмом. И вторым тоже. Одно могу сказать - то, что я на данном этапе жизни мог сделать, то, что было в моих силах, я сделал на 100%. И, наверное, впервые мне удалось снять фильм именно так, как я его задумывал.
- На Простых вещах и Коктебеле такого ощущения не было?
- Не было. На Коктебеле иногда вообще думал - что я здесь делаю?
Как я провел этим летом рассказывает о двух мужчинах, несущих дежурство на далекой чукотской метеорологической станции – один взрослый и опытный (Сергей Пускепалис, известный по главной роли в предыдущей работе Попогребского – Простые вещи), другой – молоденький практикант (Григорий Добрыгин, сегодня известен всей стране благодаря новогоднему блокбастеру Черная молния). Когда молодой получит радиограмму, о которой предпочтет ничего не говорить старшему, медитативная картина превратится в триллер.
- Почему метеорологи? Почему Заполярье?
- Если честно, это была моя мечта. Так сложилось, что я с детства читаю документальные истории про полярников и освоение Дальнего Севера. И я, и вся группа, которая собралась, все ехали туда целенаправленно. С кем-то я уже работал раньше, как с оператором, звукорежиссером и художником. А для новоприбывших у нас был простой тест: мы спрашивали у них, готовы ли они провести три месяца в месте, где баня будет раз в неделю, а жить придется в сыром бараке без отопления. И если у собеседника загорались глаза – это был наш человек. С другой стороны, была опасность набрать романтически настроенных студентов. Таких, как наш младший персонаж - Павел, который поехал на Север за приключениями. В конечном итоге народ набрался очень опытный. Кто-то снимал на Камчатке, кто-то, как Пускепалис, играющий старшего героя - Сергея, прожил девять лет в соседнем районе Чукотки.
- Вы специально подбирали северных парней? Ведь Григорий Добрыгин, который играет Павла, тоже родом с севера.
- Нет, само всё так сложилось. Такое ощущение, что ядро истории обладало каким-то зарядом, к которому притягивались люди и обстоятельства. Та синусоида, по которой мы шли, абсолютно чудесным образом совпадала с синусоидой, по которой существовал мир вокруг нас. Мы всегда находились в фазе, возникал резонанс. Если бы мы стали снимать на три дня раньше или на три дня позже, или если снимали бы в другом ритме, как минимум фильм не случился бы.
- Хотя бы мелкие катаклизмы случались? Природные, технические, человеческие?
- Каждый день что-то случалось, но в конечном счете оказывалось, что все катаклизмы работали на нас. Даже комары.
- Комары-то каким образом на вас работали?
- Есть в фильме сцена, в которой старший и младший сливают солярку из старых ржавых бочек в ведро. Младший по причинам, которые зрителю пока неизвестны, очень раздражается. А нам вообще крайне важно показать, что младшему очень не по душе вся та рутинная бытовуха, что здесь в основном происходит – не за тем он сюда ехал. Он существует в постоянной внутренней оппозиции старшему. Понятно, что это всё можно сыграть просто на психологии, на то изначально и рассчитывали. Мы начинаем снимать, и тут же меняется направление ветра – дул с моря, а теперь он дует из тундры. С ветром приходят миллиарды комаров, облепляют оборудование, съемочную группу, актеров. Сергея (Пускепалиса – прим. ред.) как бывалого комары не кусают. Младший же раздраженно бьет себя по щекам, а в кадре появляется правда обстоятельства, правда физического действия. Как только сцена была закончена, комары улетели.
- У Добрыгина, не у персонажа его, а у самого актера, не произошло ли случаем того внутреннего перелома, какой был у его героя? Тоже ведь ехал в романтическое приключение, играть первую большую роль, а вместо этого оказался отдан на съедение комарам?
- В каком-то смысле перелом произошёл и у него самого. А когда по сценарию от него потребовалось воспроизводить отчуждение, я отправил его жить в тундру, на двенадцать километров в сторону от нашей стоянки, чтобы одичал еще больше.
- А так он где жил?
- В той самой комнате, в которой нёс свою вахту его герой. И ходил в одной одежде – почти полное слияние с персонажем. Съемочная группа жила в бараке, оставшемся от закрытой полярной станции. Отапливались все буржуйками, кроме меня. Я мёрз рядом с электрическим обогревателем. Кучковались все по профпринадлежности. Художникам – одно помещение, осветителям – другое. И буржуйки у них были различными. У художников – самая затейливая, а осветительская - самая взрывоопасная. Жаль, что в фильм о фильме буржуйки, кажется, не попали.
- Его снимал Костомаров?
Павел Костомаров - не только уважаемый оператор, в том числе - и фильма Как я провел этим летом. Поклонникам российского документального кино Павел хорошо известен как незаурядный режиссер.
- Нет, фильм о фильме в основном снимал Александр Расторгуев (он же делал в своё время нашумевший документальный фильм Жар нежных. Дикий, дикий пляж - прим. ред.). А Паша Костомаров сейчас монтирует то, что он наснимал. Кроме того, Саша у нас выполнял еще одну очень важную функцию. Мы снимали на цифру, а с цифрой, в отличие от плёнки, очень легко потерять все данные. И он занимался архивацией, проверкой и разбором всего съемочного материала. Кроме того, он весь этот материал отсматривал – у меня на это просто времени не было, тем более, что камеры было две – и всегда обращал мое внимание на что-то интересное, что я упускал.
Впервые опробованные в бою цифровые камеры – излюбленная тема Алексея Попогребского. И плёнкой под них запасаться не надо, и закат можно снимать в реальном времени, и цифровой "звон" изображения уже совсем не заметен – одни преимущества.
- Например, как заснять весь спектр эмоций нашего героя, который проводит часы вынужденного бездействия за компьютерными играми? Можно попросить сыграть, и получить какое-то приближение, а можно просто посадить его за компьютер "рубиться", чтобы он забыл про камеру, а нужные эмоции потом не трудно отобрать из продолжительного отснятого материала – байтов-то не жалко. Кроме цифровых камер, была еще одна особенность – действие фильма снималось в хронологическом порядке. Это был очень принципиальный момент.
- Почему раньше так не пробовали?
- Не представляю, каким нужно располагать бюджетом, чтобы в студийно-городских условиях иметь возможность наплевать на занятость актеров, недоступность нужных объектов, оборудования, транспорта и т.д. и снимать неразрывно по времени. Но на Чукотке это можно было себе позволить, и, как я уже говорил, все очень удачно складывалось. В итоге все, кто вошёл в съемочную группу, в основном - люди бывалые, говорили, что такие условия – это счастье, лишь бы всегда так было!
Я улыбаюсь. Трудно понять – психологическая ли это подготовка к возвращению с пустыми руками, или собеседник просто очень уверен в том, что кино действительно удалось. Приведенный яркий пример наглядно показывает, что для наград художественных достоинств не всегда достаточно. Беспокойство режиссёра разделяю с удовольствием.
- Я в эту ленту три года жизни вложил, и мне кажется, что мы сделали достойный фильм. Как я провел этим летом не мог быть первым фильмом. И вторым тоже. Одно могу сказать - то, что я на данном этапе жизни мог сделать, то, что было в моих силах, я сделал на 100%. И, наверное, впервые мне удалось снять фильм именно так, как я его задумывал.
- На Простых вещах и Коктебеле такого ощущения не было?
- Не было. На Коктебеле иногда вообще думал - что я здесь делаю?
Как я провел этим летом рассказывает о двух мужчинах, несущих дежурство на далекой чукотской метеорологической станции – один взрослый и опытный (Сергей Пускепалис, известный по главной роли в предыдущей работе Попогребского – Простые вещи), другой – молоденький практикант (Григорий Добрыгин, сегодня известен всей стране благодаря новогоднему блокбастеру Черная молния). Когда молодой получит радиограмму, о которой предпочтет ничего не говорить старшему, медитативная картина превратится в триллер.
- Если честно, это была моя мечта. Так сложилось, что я с детства читаю документальные истории про полярников и освоение Дальнего Севера. И я, и вся группа, которая собралась, все ехали туда целенаправленно. С кем-то я уже работал раньше, как с оператором, звукорежиссером и художником. А для новоприбывших у нас был простой тест: мы спрашивали у них, готовы ли они провести три месяца в месте, где баня будет раз в неделю, а жить придется в сыром бараке без отопления. И если у собеседника загорались глаза – это был наш человек. С другой стороны, была опасность набрать романтически настроенных студентов. Таких, как наш младший персонаж - Павел, который поехал на Север за приключениями. В конечном итоге народ набрался очень опытный. Кто-то снимал на Камчатке, кто-то, как Пускепалис, играющий старшего героя - Сергея, прожил девять лет в соседнем районе Чукотки.
- Вы специально подбирали северных парней? Ведь Григорий Добрыгин, который играет Павла, тоже родом с севера.
- Нет, само всё так сложилось. Такое ощущение, что ядро истории обладало каким-то зарядом, к которому притягивались люди и обстоятельства. Та синусоида, по которой мы шли, абсолютно чудесным образом совпадала с синусоидой, по которой существовал мир вокруг нас. Мы всегда находились в фазе, возникал резонанс. Если бы мы стали снимать на три дня раньше или на три дня позже, или если снимали бы в другом ритме, как минимум фильм не случился бы.
- Каждый день что-то случалось, но в конечном счете оказывалось, что все катаклизмы работали на нас. Даже комары.
- Комары-то каким образом на вас работали?
- Есть в фильме сцена, в которой старший и младший сливают солярку из старых ржавых бочек в ведро. Младший по причинам, которые зрителю пока неизвестны, очень раздражается. А нам вообще крайне важно показать, что младшему очень не по душе вся та рутинная бытовуха, что здесь в основном происходит – не за тем он сюда ехал. Он существует в постоянной внутренней оппозиции старшему. Понятно, что это всё можно сыграть просто на психологии, на то изначально и рассчитывали. Мы начинаем снимать, и тут же меняется направление ветра – дул с моря, а теперь он дует из тундры. С ветром приходят миллиарды комаров, облепляют оборудование, съемочную группу, актеров. Сергея (Пускепалиса – прим. ред.) как бывалого комары не кусают. Младший же раздраженно бьет себя по щекам, а в кадре появляется правда обстоятельства, правда физического действия. Как только сцена была закончена, комары улетели.
- У Добрыгина, не у персонажа его, а у самого актера, не произошло ли случаем того внутреннего перелома, какой был у его героя? Тоже ведь ехал в романтическое приключение, играть первую большую роль, а вместо этого оказался отдан на съедение комарам?
- В каком-то смысле перелом произошёл и у него самого. А когда по сценарию от него потребовалось воспроизводить отчуждение, я отправил его жить в тундру, на двенадцать километров в сторону от нашей стоянки, чтобы одичал еще больше.
- А так он где жил?
- В той самой комнате, в которой нёс свою вахту его герой. И ходил в одной одежде – почти полное слияние с персонажем. Съемочная группа жила в бараке, оставшемся от закрытой полярной станции. Отапливались все буржуйками, кроме меня. Я мёрз рядом с электрическим обогревателем. Кучковались все по профпринадлежности. Художникам – одно помещение, осветителям – другое. И буржуйки у них были различными. У художников – самая затейливая, а осветительская - самая взрывоопасная. Жаль, что в фильм о фильме буржуйки, кажется, не попали.
- Его снимал Костомаров?
Павел Костомаров - не только уважаемый оператор, в том числе - и фильма Как я провел этим летом. Поклонникам российского документального кино Павел хорошо известен как незаурядный режиссер.
- Нет, фильм о фильме в основном снимал Александр Расторгуев (он же делал в своё время нашумевший документальный фильм Жар нежных. Дикий, дикий пляж - прим. ред.). А Паша Костомаров сейчас монтирует то, что он наснимал. Кроме того, Саша у нас выполнял еще одну очень важную функцию. Мы снимали на цифру, а с цифрой, в отличие от плёнки, очень легко потерять все данные. И он занимался архивацией, проверкой и разбором всего съемочного материала. Кроме того, он весь этот материал отсматривал – у меня на это просто времени не было, тем более, что камеры было две – и всегда обращал мое внимание на что-то интересное, что я упускал.
Впервые опробованные в бою цифровые камеры – излюбленная тема Алексея Попогребского. И плёнкой под них запасаться не надо, и закат можно снимать в реальном времени, и цифровой "звон" изображения уже совсем не заметен – одни преимущества.
- Например, как заснять весь спектр эмоций нашего героя, который проводит часы вынужденного бездействия за компьютерными играми? Можно попросить сыграть, и получить какое-то приближение, а можно просто посадить его за компьютер "рубиться", чтобы он забыл про камеру, а нужные эмоции потом не трудно отобрать из продолжительного отснятого материала – байтов-то не жалко. Кроме цифровых камер, была еще одна особенность – действие фильма снималось в хронологическом порядке. Это был очень принципиальный момент.
- Почему раньше так не пробовали?
- Не представляю, каким нужно располагать бюджетом, чтобы в студийно-городских условиях иметь возможность наплевать на занятость актеров, недоступность нужных объектов, оборудования, транспорта и т.д. и снимать неразрывно по времени. Но на Чукотке это можно было себе позволить, и, как я уже говорил, все очень удачно складывалось. В итоге все, кто вошёл в съемочную группу, в основном - люди бывалые, говорили, что такие условия – это счастье, лишь бы всегда так было!
- Вы вносите изменения в сценарий по ходу съемок?
- Во время работы над фильмом я пытался сценарий забыть, хотя бы отложить в сторону. И на съемках каждая сцена переписывалась с нуля, а к актерам попадала лишь за день до начала работы с этой сценой. Сюжет, конечно, не менялся, но детали, фактура, диалоги изменялись по мере того, как снимался фильм. Кроме того, сценарий я всегда пишу под конкретных актеров. Например, в случае Простых вещей сценарий был переписан под Леонида Броневого. В случае Как я провел этим летом мне было изначально понятно, что начальника станции будет играть Сергей Пускепалис – мы с ним обсуждали эту историю, и писал я непосредственно под него. А Гриша Добрыгин присоединился к нам значительно позже, и учитывать его особенности мне приходилось уже во время съемок. Целиком сюжета он не знал, и чтобы ему было проще играть неопытного человека в неоднозначной ситуации, я специально не давал ему читать сценарий. Поэтому он не всегда представлял, что будет происходить дальше.
- Триллер когда начинается?
- В конце первой трети фильма. Для меня это триллер, немцы тоже в каталоге жанром картины поставили "психотриллер".
- Куда вы на надувной лодке по океану плавали?
- К Туманной станции. Она расположена на мысе Шелагский – это самая северная географически точка Чукотки, находится километрах в пятнадцати от того места, где проходила основная часть съемок, и где мы жили. В 40-е гг с Аляски мимо мыса Шелагский северным морским путём шли конвои с самолётами, танками, продуктами и т.д. Очень коварное место, мы в этом убедились на собственном опыте - туман здесь садится за пять минут. На этом мысу постоянно разбивались корабли. Там построили Туманную станцию, сотрудники которой всеми доступными способами помогали конвоям проходить мимо мыса. Станция просуществовала до 1981-го года. Всех людей оттуда сняли, там давно никого нет. Когда мы пришли туда, то нашли на станции радиограмму об эвакуации. Нашел её, причем, Гриша Добрыгин. Так вот эта радиограмма почти дословно повторяет ту, которую получает его герой в нашем фильме, и о которой умалчивает. Туда почти невозможно попасть – вертолётной площадки там нет. Впервые мы дошли до станции в 2007 году, пришлось туда лезть по скалам втроем с Костомаровым и художником Геной Поповым. И более жуткой прогулки в моей жизни не было, пробираться было очень тяжело, хотя на нас были только легкие рюкзаки. В следующий раз мы уже плыли туда на надувной лодке, и причаливали практически к скалам.
- Как вы вообще нашли это место?
- Валькаркай? Снимать надо было на реальной станции, это было как-то сразу очевидно, и я разыскал через интернет географа, Фёдора Романенко, он сейчас завкафедры в МГУ. Он историк-энтузиаст, очень многое знает об освоении Севера, бывал на многих таких станциях. Мы встречались, я многое от него узнал, заодно с его помощью проверял достоверность деталей сценария. Он мне показал фотографии примерно двух дюжин станций от Мурманска до Камчатки. И именно эта станция, Валькаркай, поразила меня тем, что это по-своему отдельный мирок: географически и топологически очень интересное место.
- Женщины с вами были?
- Нет.
- У вас вообще очень мужское кино.
- Надо что-то менять. Думаю, следующий фильм будет с девушкой в главной роли.
- Роман Борисевич, ваш продюсер, на съемках был с вами всё время?
- Нет, Рома приезжал ненадолго с сыном. Он вообще-то яростный походник, в местность влюбился сразу же, и впоследствии даже говорил, что съемки стоило затевать только ради того, чтобы съездить на Чукотку.
- Он молодой?
- Он младше меня на год, наверное. У нас вообще молодая компания.
- Я так понимаю, Борисевич предоставляет значительную свободу режиссерам, работающим под флагом кинокомпании "Коктебель"?
- "Коктебель" - маленькая компания, и отношения в ней строятся скорее на семейных началах, нет прямой линии подчинения, исходящей от продюсера. Рома обладает развитой интуицией, для меня непостижимой, но его предположения нередко оказывались верны. Он часто указывает мне на что-то в сценарии, чего он категорически не хотел бы допустить. С этим можно и не соглашаться, но потом, когда съемки подходят именно к этому этапу, я вспоминаю его слова, и он очень часто оказывается прав. Всегда прислушиваюсь к его мнению.
- Но он может позволить себе что-либо в явном виде запретить?
- Нет. Но несогласие своё выражает очень настойчиво. При этом всё же не могу представить, как режиссер нашей компании жалуется на ограничение свобод, а Борисевич на что-то накладывает вето. У обеих сторон обоюдное уважение к тому, что каждый из нас делает. В случае с нашим фильмом хочется выразить Роме благодарность за то, что он смирился с очень долгим периодом пост-продакшн – мы с Ваней Лебедевым монтировали фильм месяцев семь. Но он понимал, что исходного материала очень много. И фильм – он ведь как организм, развивается, и ему нужно время. А с января 2010 года закипела работа, чтобы дать фильму путёвку в жизнь. И я буду продолжать пахать над этим фильмом, пока не выйдет DVD, потому что задействован в каждом аспекте подготовки: аннотации, выбор фотографий для обложки, дизайн – я участвую во всём, как и Рома. И сейчас, с приближающимся фестивалем, с компанией Bavaria и с задачей в марте выйти уже в прокат, мы вошли в режим нон-стоп.
Уже известно, что фильм Как я провел этим летом в российский прокат выйдет в марте, примерно на тридцати копиях, а также уже обрёл западного дистрибьютора, Bavaria Film International.
- Да, они теперь обязуются "трудоустроить" максимальное количество территорий.
- Европу?
- Нет, весь мир. И мы у них в этом году флагман – единственный фильм в главном конкурсе Берлинале. В их фестивальном пакете какая-то костюмная картина за €28 млн (Генрих Наваррский - прим. ред.), какой-то фильм, который снял и спродюсировал Тиль Швайгер – он уже собрал в Германии €25 млн (в российском прокате будет зваться, наверное, Красавчик 2 - прим. ред.), а хэдлайнеры – мы, и это по-настоящему приятно. Очень круто, на самом деле.
Алексей не преувеличивает – даже на страничке сайта Bavaria Film International, посвященной Берлинскому МКФ, Как я провел этим летом возглавляет список из десяти картин, попирая как раз того самого многомиллионного Генриха Наваррского. Я же радуюсь за то, что с помощью немецких партнеров удалось взять именно Берлин, который давно брезгует Восточной Европой в общем и Россией в частности. Попогребский не согласен, потому что явно более внимательно изучал историю Берлинале:
- А по-моему не очень-то и брезгует. Например, в 2006 году в Берлине победил боснийский фильм Грбавица, который я, к сожалению, не смотрел. В России эта лента, конечно же, не выходила, потому что она про последствия этнического конфликта – у нас это непопулярная тема. А что касается нашей страны, я точно знаю, что за российским кино следят непрерывно - Николай Никитин (отборщик Берлина, ответственный за всю Восточную Европу – прим. ред.), каждый год исправно поставляет им три-четыре российских кандидата. Что происходит дальше – не знаю.
Помимо Как я провел этим летом, в Берлин для участия в разных программах отправляется ещё несколько российских картин. Например, в программу "Форум" взяли сильно критикуемый на родине фильм Я Игоря Волошина…
- …а Панорама откроется Весельчаками Феликса Михайлова (о провинциальных травести-актерах – прим. ред.)
Всегда удивляет то, что выхватывает в отечественном кинопроцессе луч внешнего внимания. По-моему, всю программу прошлогоднего "Кинотавра" можно возить по миру отдельной программой, и стесняться будет нечего.
- Раньше, когда меня спрашивали про российскую "новую волну", я говорил: "Где вы её увидели, волну эту?" А сейчас, после "Кинотавра-2009", я вдруг таки ощутил свою принадлежность к некой общности. "Кинотавр" в этом плане очень показателен – никогда раньше такого молодого состава номинантов не было. А что будет с "Кинотавром-2010", я даже представить себе не могу, потому что никто из моих знакомых в прошлом году не запустился с новым фильмом, никто не снимает. Разве что [Илья] Хржановский, но он запустился уже давно, и вряд ли его интересует "Кинотавр"…
- То есть непонятно – повторится ли такой всплеск авторского кино в нашей стране вообще? При том почти всё, что было снято в прошлом году, благополучно пролетело мимо западного зрителя.
- Да почему же пролетело? Бубен, барабан, который я, к сожалению, пока не видел, собрал несколько наград фестиваля в Локарно. В прошлом году Сумасшедшая помощь Хлебникова дебютировала в Берлине. Чуть позже Сказка про темноту Хомерики участвовала в престижной программе Каннского фестиваля "Особый взгляд". Наш фильм попал в Берлин, в конце концов. А с Весельчаками всё очень просто. "Панорама" - авторская программа Виланда Шпека, который, помимо прочего, известный активист гей-движения, и фильмы сходной тематики в его программе есть каждый год. Так же в неё попал фильм Я люблю тебя Дмитрия Троицкого и Оли Столповской. А Весельчаков я не видел и вряд ли там посмотрю, потому что мы туда всего на три дня прилетаем, посмотреть вообще вряд ли что-то получится.г
-До конца не останетесь? А как же потенциальные награды?
- Нет, мы там до конца. Для нас фестиваль начинается 17-го числа, в день премьеры Как я провел этим летом, а это означает бесконечные встречи и пресс-конференции весь день, 18-го – Talent Campus, и только 19-го, может быть, что-то удастся посмотреть.
- А почему не раньше? Времени нет?
- Нет, у меня целая история со старой визой. К тому же, 17-го февраля – день рождения Гриши Добрыгина. Нам показалась удачной мысль сделать премьеру в день рождения одного из двух наших актеров, мы написали предложение немцам. И они пошли нам навстречу.
Надо заметить, что у фильма, стартующего ближе к концу фестиваля есть некоторое преимущество – если он в самом деле хорош, то может при подведении итогов затмить собой всё остальное. Поэтому сговорчивость менеджмента Берлинале может оказаться хорошим знаком.
- С самого начала совсем не было ощущения, что мы имеем дело с машиной с железными челюстями, которая всех перемалывает. У меня такое чувство возникло, когда мы с Борей [Хлебниковым] были с Коктебелем в Канне (в рамках программы "Неделя международной критики" - прим. ред.). Батюшки святы – какая же это ярмарка тщеславия! Всё это отталкивало, я сбежал в какой-то переулок и сидел там, тихо потягивая пиво, не желая уже ни с кем разговаривать. Вижу краем глаза – кто-то приближается, знакомый наверное, сейчас придется здороваться, разговаривать о чем-то… А не хочется уже – трясёт от всего этого. Поднимаю глаза – а это Катрин Денёв, в тёмных очках и, кажется, с теми же чувствами забрела сюда. В Берлине-то как раз всё очень демократично. Дитер Косслик (директор Берлинале – прим. ред.) лично написал мне письмо про Как я провел этим летом, сказал в нем, что о фильме думает и почему он оказался отобран – было ощущение, что картину взяли не из коньюнктурных соображений, а потому что она действительно понравилась. Это обстоятельство тоже очень греет душу.
- Триллер когда начинается?
- В конце первой трети фильма. Для меня это триллер, немцы тоже в каталоге жанром картины поставили "психотриллер".
- Куда вы на надувной лодке по океану плавали?
- К Туманной станции. Она расположена на мысе Шелагский – это самая северная географически точка Чукотки, находится километрах в пятнадцати от того места, где проходила основная часть съемок, и где мы жили. В 40-е гг с Аляски мимо мыса Шелагский северным морским путём шли конвои с самолётами, танками, продуктами и т.д. Очень коварное место, мы в этом убедились на собственном опыте - туман здесь садится за пять минут. На этом мысу постоянно разбивались корабли. Там построили Туманную станцию, сотрудники которой всеми доступными способами помогали конвоям проходить мимо мыса. Станция просуществовала до 1981-го года. Всех людей оттуда сняли, там давно никого нет. Когда мы пришли туда, то нашли на станции радиограмму об эвакуации. Нашел её, причем, Гриша Добрыгин. Так вот эта радиограмма почти дословно повторяет ту, которую получает его герой в нашем фильме, и о которой умалчивает. Туда почти невозможно попасть – вертолётной площадки там нет. Впервые мы дошли до станции в 2007 году, пришлось туда лезть по скалам втроем с Костомаровым и художником Геной Поповым. И более жуткой прогулки в моей жизни не было, пробираться было очень тяжело, хотя на нас были только легкие рюкзаки. В следующий раз мы уже плыли туда на надувной лодке, и причаливали практически к скалам.
- Как вы вообще нашли это место?
- Валькаркай? Снимать надо было на реальной станции, это было как-то сразу очевидно, и я разыскал через интернет географа, Фёдора Романенко, он сейчас завкафедры в МГУ. Он историк-энтузиаст, очень многое знает об освоении Севера, бывал на многих таких станциях. Мы встречались, я многое от него узнал, заодно с его помощью проверял достоверность деталей сценария. Он мне показал фотографии примерно двух дюжин станций от Мурманска до Камчатки. И именно эта станция, Валькаркай, поразила меня тем, что это по-своему отдельный мирок: географически и топологически очень интересное место.
- Женщины с вами были?
- Нет.
- У вас вообще очень мужское кино.
- Надо что-то менять. Думаю, следующий фильм будет с девушкой в главной роли.
- Роман Борисевич, ваш продюсер, на съемках был с вами всё время?
- Нет, Рома приезжал ненадолго с сыном. Он вообще-то яростный походник, в местность влюбился сразу же, и впоследствии даже говорил, что съемки стоило затевать только ради того, чтобы съездить на Чукотку.
- Он молодой?
- Он младше меня на год, наверное. У нас вообще молодая компания.
- Я так понимаю, Борисевич предоставляет значительную свободу режиссерам, работающим под флагом кинокомпании "Коктебель"?
- "Коктебель" - маленькая компания, и отношения в ней строятся скорее на семейных началах, нет прямой линии подчинения, исходящей от продюсера. Рома обладает развитой интуицией, для меня непостижимой, но его предположения нередко оказывались верны. Он часто указывает мне на что-то в сценарии, чего он категорически не хотел бы допустить. С этим можно и не соглашаться, но потом, когда съемки подходят именно к этому этапу, я вспоминаю его слова, и он очень часто оказывается прав. Всегда прислушиваюсь к его мнению.
- Но он может позволить себе что-либо в явном виде запретить?
- Нет. Но несогласие своё выражает очень настойчиво. При этом всё же не могу представить, как режиссер нашей компании жалуется на ограничение свобод, а Борисевич на что-то накладывает вето. У обеих сторон обоюдное уважение к тому, что каждый из нас делает. В случае с нашим фильмом хочется выразить Роме благодарность за то, что он смирился с очень долгим периодом пост-продакшн – мы с Ваней Лебедевым монтировали фильм месяцев семь. Но он понимал, что исходного материала очень много. И фильм – он ведь как организм, развивается, и ему нужно время. А с января 2010 года закипела работа, чтобы дать фильму путёвку в жизнь. И я буду продолжать пахать над этим фильмом, пока не выйдет DVD, потому что задействован в каждом аспекте подготовки: аннотации, выбор фотографий для обложки, дизайн – я участвую во всём, как и Рома. И сейчас, с приближающимся фестивалем, с компанией Bavaria и с задачей в марте выйти уже в прокат, мы вошли в режим нон-стоп.
Уже известно, что фильм Как я провел этим летом в российский прокат выйдет в марте, примерно на тридцати копиях, а также уже обрёл западного дистрибьютора, Bavaria Film International.
- Да, они теперь обязуются "трудоустроить" максимальное количество территорий.
- Европу?
Алексей не преувеличивает – даже на страничке сайта Bavaria Film International, посвященной Берлинскому МКФ, Как я провел этим летом возглавляет список из десяти картин, попирая как раз того самого многомиллионного Генриха Наваррского. Я же радуюсь за то, что с помощью немецких партнеров удалось взять именно Берлин, который давно брезгует Восточной Европой в общем и Россией в частности. Попогребский не согласен, потому что явно более внимательно изучал историю Берлинале:
- А по-моему не очень-то и брезгует. Например, в 2006 году в Берлине победил боснийский фильм Грбавица, который я, к сожалению, не смотрел. В России эта лента, конечно же, не выходила, потому что она про последствия этнического конфликта – у нас это непопулярная тема. А что касается нашей страны, я точно знаю, что за российским кино следят непрерывно - Николай Никитин (отборщик Берлина, ответственный за всю Восточную Европу – прим. ред.), каждый год исправно поставляет им три-четыре российских кандидата. Что происходит дальше – не знаю.
- …а Панорама откроется Весельчаками Феликса Михайлова (о провинциальных травести-актерах – прим. ред.)
Всегда удивляет то, что выхватывает в отечественном кинопроцессе луч внешнего внимания. По-моему, всю программу прошлогоднего "Кинотавра" можно возить по миру отдельной программой, и стесняться будет нечего.
- Раньше, когда меня спрашивали про российскую "новую волну", я говорил: "Где вы её увидели, волну эту?" А сейчас, после "Кинотавра-2009", я вдруг таки ощутил свою принадлежность к некой общности. "Кинотавр" в этом плане очень показателен – никогда раньше такого молодого состава номинантов не было. А что будет с "Кинотавром-2010", я даже представить себе не могу, потому что никто из моих знакомых в прошлом году не запустился с новым фильмом, никто не снимает. Разве что [Илья] Хржановский, но он запустился уже давно, и вряд ли его интересует "Кинотавр"…
- То есть непонятно – повторится ли такой всплеск авторского кино в нашей стране вообще? При том почти всё, что было снято в прошлом году, благополучно пролетело мимо западного зрителя.
- Да почему же пролетело? Бубен, барабан, который я, к сожалению, пока не видел, собрал несколько наград фестиваля в Локарно. В прошлом году Сумасшедшая помощь Хлебникова дебютировала в Берлине. Чуть позже Сказка про темноту Хомерики участвовала в престижной программе Каннского фестиваля "Особый взгляд". Наш фильм попал в Берлин, в конце концов. А с Весельчаками всё очень просто. "Панорама" - авторская программа Виланда Шпека, который, помимо прочего, известный активист гей-движения, и фильмы сходной тематики в его программе есть каждый год. Так же в неё попал фильм Я люблю тебя Дмитрия Троицкого и Оли Столповской. А Весельчаков я не видел и вряд ли там посмотрю, потому что мы туда всего на три дня прилетаем, посмотреть вообще вряд ли что-то получится.г
- Нет, мы там до конца. Для нас фестиваль начинается 17-го числа, в день премьеры Как я провел этим летом, а это означает бесконечные встречи и пресс-конференции весь день, 18-го – Talent Campus, и только 19-го, может быть, что-то удастся посмотреть.
- А почему не раньше? Времени нет?
- Нет, у меня целая история со старой визой. К тому же, 17-го февраля – день рождения Гриши Добрыгина. Нам показалась удачной мысль сделать премьеру в день рождения одного из двух наших актеров, мы написали предложение немцам. И они пошли нам навстречу.
Надо заметить, что у фильма, стартующего ближе к концу фестиваля есть некоторое преимущество – если он в самом деле хорош, то может при подведении итогов затмить собой всё остальное. Поэтому сговорчивость менеджмента Берлинале может оказаться хорошим знаком.
- С самого начала совсем не было ощущения, что мы имеем дело с машиной с железными челюстями, которая всех перемалывает. У меня такое чувство возникло, когда мы с Борей [Хлебниковым] были с Коктебелем в Канне (в рамках программы "Неделя международной критики" - прим. ред.). Батюшки святы – какая же это ярмарка тщеславия! Всё это отталкивало, я сбежал в какой-то переулок и сидел там, тихо потягивая пиво, не желая уже ни с кем разговаривать. Вижу краем глаза – кто-то приближается, знакомый наверное, сейчас придется здороваться, разговаривать о чем-то… А не хочется уже – трясёт от всего этого. Поднимаю глаза – а это Катрин Денёв, в тёмных очках и, кажется, с теми же чувствами забрела сюда. В Берлине-то как раз всё очень демократично. Дитер Косслик (директор Берлинале – прим. ред.) лично написал мне письмо про Как я провел этим летом, сказал в нем, что о фильме думает и почему он оказался отобран – было ощущение, что картину взяли не из коньюнктурных соображений, а потому что она действительно понравилась. Это обстоятельство тоже очень греет душу.
- Коньюнктурность фестивального отбора – притча во языцех. Немного "азиатского экстрима", побольше "звёздных" имён, какой-нибудь свежий румын…
- …"социалка"! Без "социалки" никак не обойтись.
- Да, точно. Но Как я провел этим летом пока сложно причислить к какой-то ярковыраженной группе киноявлений.
- Дай бог, чтобы и не удалось! Мне бы очень хотелось, чтобы о моем фильме судили вне какого-то устоявшегося контекста. Ему уже не стать очередным иранским фильмом, конечно, но всё же...
- Может быть, к фильму можно как-то прикрутить критику текущего режима? В фильме вообще есть социальные элементы, или это скорее про людей, про простые вещи, так сказать?
- Это про людей в первую очередь – я иначе себя и своё кино вообще не мыслю. Я, может быть, был бы и рад сказать что-нибудь значимое по поводу существующего строя, но любая моя история вынашивается годами. За те несколько лет, что история зреет, всё остросоциальное и остропублицистичное меняется. Люди не меняются, не меняется и то, что между людьми. Поэтому в последнем фильме есть просто два человека, помещенные в определенную ситуацию. Никто из нас в таких обстоятельствах никогда не оказывался. Один из героев не готов к такому положению и совсем не представляет, каким боком она к нему в итоге повернется. Как, впрочем, и я сам не знаю, какую свою сторону в этой ситуации показал бы я сам.i
Мы коротко обсуждаем грядущее председательство Вернера Херцога в жюри Берлинале, заодно – его любовь к географически экстремальным условиям съемки, часто сопряженным с крайними проявлениями человеческой личности. Алексей решительно отметает моё предположение о том, что под звездой Херцога шансы на получение заслуженной награды заметно возрастают.
- Думаю, от фильма это ничего не убавит, как и не прибавит к нему. Но - когда мы вернулись с Чукотки, я наткнулся на последний документальный фильм Херцога, Встречи на краю света, и эта картина о "жителях" Антарктики мне очень понравилась. При этом художественные фильмы Херцога я не очень смотрел – меня в детстве, нет, скорее в нежной юности испугал его Фицкарральдо - тогда это было несовместимо с моими ощущуениями жизни… В общем, посмотрев Встречи... я был действительно поражен и подумал – вот как было бы здорово, если бы наш фильм посмотрел Вернер Херцог. Теперь наверняка посмотрит, и это очень приятно!
- А Человека-гризли вы видели?
- Конечно видел! Гризли я потом дал нашему оператору Паше Костомарову, который прямо-таки влюбился в белого медведя, который ходил за нами на съемках. Паша, который с Херцогом совсем знаком не был, очень ругался - ему категорически не нравились манипуляции над зрителем, которые позволял себе режиссер. Видно же, например, что вся сцена, где паталогоанатом возвращает часы умершего подруге Трэдвелла – сплошная манипуляция.
Надо сказать, что собственная костомаровская постановочная манера в отношении активного воздействия на зрительское восприятие не отличается невинностью. Но мы рассуждаем о том, что Херцог – удовольствие накопительное, когда в какой-то момент начинаешь любить не сами фильмы, а человека, который за ними скрывается. Или открывается.
- Мне очень нравятся такие открытия. Я, например, всю жизнь думал, что Морис Пиала – это жуткое занудство, мне даже звучание не нравилось [смакует слова] – "Морис Пиала".
Мне как раз кажется, что Пиала - это жуткое занудство, независимо от звучания. Правда, я видел всего один фильм.
- А я зацепился за него единственным фильмом, причем, не самым лучшим – Полиция. Потом мы с женой сделали себе домашнюю ретроспективу Мориса Пиала, и у меня просто сорвало, что называется, башню – теперь это один из моих любимых режиссеров.
Есть режиссеры, которых вдруг открываешь для себя сразу целой фильмографией, когда создаётся контекст. Хотя у меня есть и любимый фильм Пиала, который я выделяю среди других – За нашу любовь, дебют Сандрин Боннер. Он стал для меня одим из самых основополагающих фильмов. Даже не в плане стилистики, игры или чего-то в этом роде. В нем есть масса важных для меня вещей. Он очень точный, психологичный, но без психологии как таковой. В нем есть лишь вспышки существования человека, главной героини, которую играет Боннер. И ты не знаешь, почему она стала такой, не знаешь даже, сколько времени проходит между этими "вспышками" – это можно только додумывать. Сейчас она одна, в следующей "вспышке" - уже другая, потом какая-то третья, но персонаж при этом цельный, жизненный – это очень здорово. А ты сам, основываясь на своих ощущениях, опыте, достраиваешь то, что могло быть между. Так и в жизни происходит – мы вот с вами сейчас разговариваем, а в следующий раз встретимся, например, через год, и неизбежно будем достраивать в уме этот промежуток. Это приходится делать даже с близким другом, которого видишь раз в неделю – приходится его как-то для себя реконструировать. Образ других людей внутри нас – всегда иллюзия, которая не совсем соответствует действительности. А в кино есть 25 кадров в секунду, но что происходит всё то бесконечное количество временных промежутков между ними? Та же иллюзия. Для меня За нашу любовь очень наглядно демонстрирует эту простую истину.
Нам приносят как бы тайскую лапшу. С опозданием понимаю, что откушать блюдо палочками, которые полагаются по умолчанию, мне не суждено, и с энтузиазмом размахиваю перед официантом загипсованной правой рукой, чтобы наглядно аргументировать необходимость вилки. Алексей из вежливости интересуется, как меня угораздило сломать руку. В истории инцидента нет ничего героического или любопытного, я пытаюсь поскорее завершить рассказ, в конце вспоминая встречу с усталым травматологом.
- У меня двоюродный брат - травматолог, единственный, кстати, человек с фамилией Попогребский в Москве. Я к нему на дежурства ходил, когда писал сценарий Простых вещей. Там бывает очень весёлая клиентура, для них даже своя "палата №6" существует – из всей обстановки там один кафель.
- Вы, наверное, с этих дежурств много фактуры вынесли?
- Нет, наверное - у меня в семье вообще много врачей. Многое из того, на что я насмотрелся у брата, не было использовано хотя бы потому, что по сценарию главный герой - анестезиолог, а не травматолог. В фильме есть сцена, которую мы снимали прямо в операционной, во время самой настоящей операции.
- Как вам разрешили?
- Мы продезинфицировали всё оборудование. Забавно, Пускепалис так быстро вжился в роль, что к нему стали обращаться за консультациями посетители больницы, а местные врачи, многие из которых были не в курсе идущих съемок, считали его прикомандированным специалистом.
- А свою будущую главную героиню отправите в какую-нибудь далекую географическую точку или впишете в современную жизнь?
- Следующая история будет полностью павильонной. Для разнообразия.
- Вы очень хвалили за удобство цифровые камеры, на которые был снят последний фильм. В павильоне Вы вернетесь к пленке?
- Нет, буду снимать на "цифру" и дальше. Тем более, скоро появится новое поколение тех камер, что мы использовали в последнем фильме.
- Вы говорите, что Ваша личная киномания в последнее время уходит. Это связано с тем, что Вы сами снимаете?
- Не знаю. Раньше сходить на что-то в Музей Кино было сродни поступку. Нужно было собраться, поехать, подняться в этот зал, которого сейчас нет… Сейчас мне этого не хватает, ностальгия по Музею Кино до сих пор приходит. Мы с Хлебниковым и на акции защиты ходили и на демонстрации. Было чувство единства. С тем же Борей мы гораздо чаще виделись, а сейчас по причине сильной занятости стали встречаться совсем редко. В те времена мы смотрели, обсуждали, открывали для себя новые имена, новые фильмы, казалось, что существует какой-то волшебный мир фестивалей, на которых показываются гениальные работы, которые мы никогда не увидим… Поездив по фестивалям, позаседав в жюри несколько раз, немного охладеваешь к фестивальному движению – очень много проходных картин, много мучительного, бесталанного хлама. Причем, бывает плохое кино, которое хотя бы смотреть увлекательно, или оно хоть чем-то удивляет, но фестивали с большей вероятностью собирают что-то унылое. Сейчас то романтическое восприятие мира кино прошло, для меня счастье, когда раз в полгода я открываю для себя нового режиссера.
- Херцог примерно то же говорит – в год появляется 2-3 хороших фильма, на остальное не стоит тратить время.
- Ну, мне пока рано такое говорить.
- Неужели даже после трёх месяцев на Чукотке не хотелось вернуться и что-то посмотреть? Или вы сразу же прыгнули за монтажный стол?
- Нет, первые два месяца я просто не мог выйти из дома – от города тихонько трясло. А на Чукотке – у каждого ведь с собой ноутбук был, в том числе и у меня, и был жесткий диск с каким-то количеством фильмов. И самое сильное впечатление на меня произвел корейский Сопхёнчже, который я посмотрел по наводке Наума Ихильевича Клеймана.
- …"социалка"! Без "социалки" никак не обойтись.
- Да, точно. Но Как я провел этим летом пока сложно причислить к какой-то ярковыраженной группе киноявлений.
- Дай бог, чтобы и не удалось! Мне бы очень хотелось, чтобы о моем фильме судили вне какого-то устоявшегося контекста. Ему уже не стать очередным иранским фильмом, конечно, но всё же...
- Может быть, к фильму можно как-то прикрутить критику текущего режима? В фильме вообще есть социальные элементы, или это скорее про людей, про простые вещи, так сказать?
- Это про людей в первую очередь – я иначе себя и своё кино вообще не мыслю. Я, может быть, был бы и рад сказать что-нибудь значимое по поводу существующего строя, но любая моя история вынашивается годами. За те несколько лет, что история зреет, всё остросоциальное и остропублицистичное меняется. Люди не меняются, не меняется и то, что между людьми. Поэтому в последнем фильме есть просто два человека, помещенные в определенную ситуацию. Никто из нас в таких обстоятельствах никогда не оказывался. Один из героев не готов к такому положению и совсем не представляет, каким боком она к нему в итоге повернется. Как, впрочем, и я сам не знаю, какую свою сторону в этой ситуации показал бы я сам.i
- Думаю, от фильма это ничего не убавит, как и не прибавит к нему. Но - когда мы вернулись с Чукотки, я наткнулся на последний документальный фильм Херцога, Встречи на краю света, и эта картина о "жителях" Антарктики мне очень понравилась. При этом художественные фильмы Херцога я не очень смотрел – меня в детстве, нет, скорее в нежной юности испугал его Фицкарральдо - тогда это было несовместимо с моими ощущуениями жизни… В общем, посмотрев Встречи... я был действительно поражен и подумал – вот как было бы здорово, если бы наш фильм посмотрел Вернер Херцог. Теперь наверняка посмотрит, и это очень приятно!
- А Человека-гризли вы видели?
- Конечно видел! Гризли я потом дал нашему оператору Паше Костомарову, который прямо-таки влюбился в белого медведя, который ходил за нами на съемках. Паша, который с Херцогом совсем знаком не был, очень ругался - ему категорически не нравились манипуляции над зрителем, которые позволял себе режиссер. Видно же, например, что вся сцена, где паталогоанатом возвращает часы умершего подруге Трэдвелла – сплошная манипуляция.
Надо сказать, что собственная костомаровская постановочная манера в отношении активного воздействия на зрительское восприятие не отличается невинностью. Но мы рассуждаем о том, что Херцог – удовольствие накопительное, когда в какой-то момент начинаешь любить не сами фильмы, а человека, который за ними скрывается. Или открывается.
Мне как раз кажется, что Пиала - это жуткое занудство, независимо от звучания. Правда, я видел всего один фильм.
- А я зацепился за него единственным фильмом, причем, не самым лучшим – Полиция. Потом мы с женой сделали себе домашнюю ретроспективу Мориса Пиала, и у меня просто сорвало, что называется, башню – теперь это один из моих любимых режиссеров.
Нам приносят как бы тайскую лапшу. С опозданием понимаю, что откушать блюдо палочками, которые полагаются по умолчанию, мне не суждено, и с энтузиазмом размахиваю перед официантом загипсованной правой рукой, чтобы наглядно аргументировать необходимость вилки. Алексей из вежливости интересуется, как меня угораздило сломать руку. В истории инцидента нет ничего героического или любопытного, я пытаюсь поскорее завершить рассказ, в конце вспоминая встречу с усталым травматологом.
- У меня двоюродный брат - травматолог, единственный, кстати, человек с фамилией Попогребский в Москве. Я к нему на дежурства ходил, когда писал сценарий Простых вещей. Там бывает очень весёлая клиентура, для них даже своя "палата №6" существует – из всей обстановки там один кафель.
- Нет, наверное - у меня в семье вообще много врачей. Многое из того, на что я насмотрелся у брата, не было использовано хотя бы потому, что по сценарию главный герой - анестезиолог, а не травматолог. В фильме есть сцена, которую мы снимали прямо в операционной, во время самой настоящей операции.
- Как вам разрешили?
- Мы продезинфицировали всё оборудование. Забавно, Пускепалис так быстро вжился в роль, что к нему стали обращаться за консультациями посетители больницы, а местные врачи, многие из которых были не в курсе идущих съемок, считали его прикомандированным специалистом.
- А свою будущую главную героиню отправите в какую-нибудь далекую географическую точку или впишете в современную жизнь?
- Следующая история будет полностью павильонной. Для разнообразия.
- Вы очень хвалили за удобство цифровые камеры, на которые был снят последний фильм. В павильоне Вы вернетесь к пленке?
- Нет, буду снимать на "цифру" и дальше. Тем более, скоро появится новое поколение тех камер, что мы использовали в последнем фильме.
- Вы говорите, что Ваша личная киномания в последнее время уходит. Это связано с тем, что Вы сами снимаете?
- Не знаю. Раньше сходить на что-то в Музей Кино было сродни поступку. Нужно было собраться, поехать, подняться в этот зал, которого сейчас нет… Сейчас мне этого не хватает, ностальгия по Музею Кино до сих пор приходит. Мы с Хлебниковым и на акции защиты ходили и на демонстрации. Было чувство единства. С тем же Борей мы гораздо чаще виделись, а сейчас по причине сильной занятости стали встречаться совсем редко. В те времена мы смотрели, обсуждали, открывали для себя новые имена, новые фильмы, казалось, что существует какой-то волшебный мир фестивалей, на которых показываются гениальные работы, которые мы никогда не увидим… Поездив по фестивалям, позаседав в жюри несколько раз, немного охладеваешь к фестивальному движению – очень много проходных картин, много мучительного, бесталанного хлама. Причем, бывает плохое кино, которое хотя бы смотреть увлекательно, или оно хоть чем-то удивляет, но фестивали с большей вероятностью собирают что-то унылое. Сейчас то романтическое восприятие мира кино прошло, для меня счастье, когда раз в полгода я открываю для себя нового режиссера.
- Херцог примерно то же говорит – в год появляется 2-3 хороших фильма, на остальное не стоит тратить время.
- Ну, мне пока рано такое говорить.
- Неужели даже после трёх месяцев на Чукотке не хотелось вернуться и что-то посмотреть? Или вы сразу же прыгнули за монтажный стол?
- Нет, первые два месяца я просто не мог выйти из дома – от города тихонько трясло. А на Чукотке – у каждого ведь с собой ноутбук был, в том числе и у меня, и был жесткий диск с каким-то количеством фильмов. И самое сильное впечатление на меня произвел корейский Сопхёнчже, который я посмотрел по наводке Наума Ихильевича Клеймана.
Смотреть кино - определенная работа. Для меня органичнее книгу почитать или музыку послушать. За последние полгода я вообще почти ничего не видел. Зато окончательно "пересел" на литературную классику. Под Новый год было мне счастье – читал Аксакова, биографическую прозу: "Детские годы Багрова-внука" и всё, что вокруг. Прекраснейший писатель. Или - кто бы мог подумать, что "Былое и думы" Герцена – это великолепная литература, сродни в чем-то Набокову? Еще в минувшем году я впервые прочитал Шервуда Андерсона, очень киногеничная литература, не знаю, переводился ли он у нас. Открытия всё равно ожидают нас рядом, но в последнее время лично для меня они обнаруживаются скорее в литературе.i
- /iКогда вы работаете над сценарием, какая творческая составляющая превалирует: литературная или кинематографическая?
- Кинематографическая однозначно – я сразу представляю себе, как это будет выглядеть в кино. Ни рассказа, ни повести из этого не сделаешь.
- Михалков недавно сообщил, что хотел бы снять фильм "в системе Аватара".
- Сильно.
- Про "систему Аватара" не спрашиваю, но нет ли желания попробовать что-то новое, сменить жанр не хочется?
- Хочется, я его каждый раз и меняю. Следующий фильм не просто будет весь снят в павильонах, он будет совершенно другой степени условности, чем я мог себе позволить до этого. Он будет гораздо свободнее, его внутренняя реальность будет трансформироваться. И в нем будет гораздо больше музыки, хотя уже в последнем фильме было использовано 20 минут оригинальной музыки - раньше этого у меня никогда не было. Вообще-то я и в 3D бы себя попробовал, но не в развлекательном кино всё-таки.
Готовясь к интервью, с удивлением обнаружил, что Алексей Попогребский поучаствовал в съемках телесериала. Про смену жанра спрашиваю не только благодаря решительно настроенному Михалкову – очень хочется узнать, зачем понадобилось связываться с телевидением, но попытка плавно вырулить на эту тему как-то не удается. Вопрос в итоге брякаю, как есть.
- А как Вас занесло на Судебную колонку?
- С удовольствием! Мне в первую очередь хотелось набить руку в производственной текучке – на телевидении надо работать быстро. Хотя в нашем случае на серию приходилось 12 дней – по телевизионным меркам совсем не мало. Я очень рад, что снял эти две серии, в немалой степени потому, что там были заняты очень хорошие актеры. У меня вызвало большое уважение то, как работает Даня Страхов – очень вдумчиво и требовательно по отношению к себе и к деталям процесса. Да и где бы я познакомился с Купченко и Меньшовым на площадке? Нигде. Мы потом как-то с женой пересмотрели одну серию и оба пришли к выводу, что это абсолютно не стыдно, совсем даже неплохо. Я и сейчас не исключаю, что между художественными фильмами сделаю что-то телевизионное.
- Что вообще планируете делать, когда закончится этот трудный период, и фильм заживёт собственной жизнью?
- В пересменок между фильмами хотелось бы забиться куда-нибудь подальше, чтобы спокойно писать следующий сценарий. Пишу я сам, и пишу долго. Сейчас, когда меня приглашают даже в передачу "Модный приговор", обрести необходимое равновесие становится очень сложно.
На исходе второго чайника пытаюсь взять инициативу в свои руки. Под скептическим взглядом Алексея из носика в его чашку сиротливо выкатывается несколько последних капель. Эх, победил бы…
- /iКогда вы работаете над сценарием, какая творческая составляющая превалирует: литературная или кинематографическая?
- Кинематографическая однозначно – я сразу представляю себе, как это будет выглядеть в кино. Ни рассказа, ни повести из этого не сделаешь.
- Михалков недавно сообщил, что хотел бы снять фильм "в системе Аватара".
- Сильно.
- Про "систему Аватара" не спрашиваю, но нет ли желания попробовать что-то новое, сменить жанр не хочется?
- Хочется, я его каждый раз и меняю. Следующий фильм не просто будет весь снят в павильонах, он будет совершенно другой степени условности, чем я мог себе позволить до этого. Он будет гораздо свободнее, его внутренняя реальность будет трансформироваться. И в нем будет гораздо больше музыки, хотя уже в последнем фильме было использовано 20 минут оригинальной музыки - раньше этого у меня никогда не было. Вообще-то я и в 3D бы себя попробовал, но не в развлекательном кино всё-таки.
- А как Вас занесло на Судебную колонку?
- С удовольствием! Мне в первую очередь хотелось набить руку в производственной текучке – на телевидении надо работать быстро. Хотя в нашем случае на серию приходилось 12 дней – по телевизионным меркам совсем не мало. Я очень рад, что снял эти две серии, в немалой степени потому, что там были заняты очень хорошие актеры. У меня вызвало большое уважение то, как работает Даня Страхов – очень вдумчиво и требовательно по отношению к себе и к деталям процесса. Да и где бы я познакомился с Купченко и Меньшовым на площадке? Нигде. Мы потом как-то с женой пересмотрели одну серию и оба пришли к выводу, что это абсолютно не стыдно, совсем даже неплохо. Я и сейчас не исключаю, что между художественными фильмами сделаю что-то телевизионное.
- Что вообще планируете делать, когда закончится этот трудный период, и фильм заживёт собственной жизнью?
- В пересменок между фильмами хотелось бы забиться куда-нибудь подальше, чтобы спокойно писать следующий сценарий. Пишу я сам, и пишу долго. Сейчас, когда меня приглашают даже в передачу "Модный приговор", обрести необходимое равновесие становится очень сложно.
На исходе второго чайника пытаюсь взять инициативу в свои руки. Под скептическим взглядом Алексея из носика в его чашку сиротливо выкатывается несколько последних капель. Эх, победил бы…