ОБЗОРЫ

Штирлиц с нами!

Владислав Шувалов

Вячеслав Васильевич Тихонов был примером того замечательного обстоятельства восхождения на вершину народного признания, которое воспевали в советских биографических фильмах. Выходец из рабочей среды (отец – механик, мать - работник детского сада), он с 13-ти лет работал токарем на заводе. С детства пацан обожал героическое кино, укомплектовывая личную матрицу слепками экранных характеров Чапаева и Александра Невского. После войны, вопреки воле родителей, юноша отважился поступать во ВГИК, что для человека из негуманитарной среды следует понимать как попытку непростого вхождения в новый и зачастую враждебный мир. Тихонов, поступавший без "лохматой руки" и видимых навыков, предсказуемо провалился на экзаменах. Как гласит легенда, парень так расстроился, что неподдельный драматизм ситуации произвел впечатление на Бориса Бибикова, выдающегося педагога, который принял-таки абитуриента супротив решения комиссии. Тихонову везло на педагогов: чего стоит его встреча с Сергеем Герасимовым, набиравшим из ВГИКовских мастерских одаренных ребят для экранизации патриотического романа А.Фадеева. Двадцатилетний студент оказался в составе Молодой гвардии /1948/, давшей начало многим блистательным биографиям. И пусть звезда Тихонова не засветила в полную силу с первого же фильма, мощь его обаяния стала очевидна, когда в 1950-м он женился на Нонне Мордюковой, первой красавице и боевой подруге кинематографического соцреализма.

В 50-е, несмотря на практический опыт и диплом с отличием, Тихонов снимался на вторых ролях или в проходных лентах прославленных авторов: у Абрама Роома (Сердце бьется вновь /1956/) и Леонида Лукова (Об этом забывать нельзя /1954/). Говорили, что Тихонова в этот период "выдавил" на "Киностудию имени Горького" тогдашний руководитель "Мосфильма" Иван Пырьев, что хочется понимать не как проявление козней коллег, а как оберег судьбы, хранившей актера от прессинга преждевременной славы. Знак Тихонова – это невозмутимая мужественность и истое джентльменство, те черты экранного образа, которые никак не вяжутся с 25-летним юнцом, обладавшим внешностью романтического героя.


Актер расцвел после тридцати, обогнав записных красавцев советского экрана Ю.Соломина и О.Стриженова, наряду с Тихоновым претендовавших на роль князя Болконского в эпопее Война и мир /1964-1967/; на его счастье от роли отказался И.Смоктуновский, сделавший судьбоносный шаг навстречу вечности в легендарном фильме Г.Козинцева Гамлет /1964/. Легион под руководством Сергея Бондарчука воплотил грандиозный кинороман, сопоставимый с четырехтомником Толстого, по меньшей мере, масштабностью замысла. О работе актеры вспоминали так, будто они прошли четыре года войны. То была школа вполне "толстовского" размаха, требовавшая от актеров нечеловеческой работоспособности, отказа от возможности играть где-либо еще, усмирения личных амбиций и погружения в мир канувшей эпохи. После Войны и мира многие участники эпопеи, в том числе - Тихонов, стали другими.
Сорокалетие актера ознаменовалось приглашением сыграть современника в скромной драме воспитания Доживем до понедельника /1968/. Её режиссер Станислав Ростоцкий работал с разными темами. Сюжет, рассказанный на языке массового кино, Ростоцкий умел доводить до эпического звучания. Начиная с дебюта Дело было в Пенькове /1957/, его талисманом был Вячеслав Тихонов, умеющий рождать нужный образ без видимых на то усилий. Вместе с Тихоновым Ростоцкий создал шесть фильмов, в обрамлении которых возвышается педагогическая поэма с названием, звучащим как клич, обращенный ко всем порядочным людям и призывающий дожить-таки до следующей недели всем чертям назло. Интеллигентный учитель истории и тихий умница, умеющий не только видеть насквозь своих подопечных, но и способный разглядеть в них живых людей, явился прообразом идеального педагога, символом рассудительности и гуманизма, плечом и опорой для подрастающей "молодой гвардии". Появление рядом такого героя оправдывало фразу: "Счастье - это когда тебя понимают". Тихонов вошел в образ историка Мельникова с печатью нездешнего аскета, человека "другой эпохи", завершив формирование заразительного союза аристократизма и интеллигентности. Никто иной не мог так элегантно носить мужской костюм, будь то однобортный серый пиджак скромного служащего, или белый офицерский мундир, расшитый бахромой эполетов и перетянутый золоченой цепью аксельбантов. Зловещий черный китель с дубовыми листьями на лацканах и железным крестом на правом нагрудном кармане тоже не стал исключением из правила (Семнадцать мгновений весны /1973/).
Штандартенфюрер СС Отто фон Штирлиц, чья слава до сих пор зашкаливает все рейтинговые отметки, в своей почти гагаринской популярности может сравниться только с одним персонажем отечественного кино - начальником отдела МУРа по борьбе с бандитизмом Глебом Жегловым, которого роднила со Штирлицем суровая самодисциплина, демоническая проницательность, сила ума, находчивости и обаяния. Однако если Жеглов был "своим в доску", и за ним чувствовался грубый натиск "хозяина жизни", способного рано или поздно одолеть все бесчинствующие в столице банды, то Штирлиц в центральном аппарате гитлеровского генштаба воплощал образ "белой вороны", чужого среди своих. Триумфальная победа советского разведчика в хитроумной игре гестаповских палачей, намеревавшихся вступить в сговор с нечистоплотными политиканами, была обусловлена проработкой мельчайших нюансов характера человека, обреченного на пребывание в отчужденной среде, в тотально вражеском окружении, что смягчило отношение к народному любимцу даже извечно недовольной интеллигенции.
Из горнила жирного толстовского мира, на интеллигентных дрожжах современной прозы был взращен типаж, не в шутку сказать, античных пропорций – гражданина, воина, гуманиста. Лирический абрис героя делал из Штирлица чуть ли не делегата мира. Он слыл защитником сирых и обездоленных, неважно, какой они были национальности или вероисповедания. Он не только радел за победу советского оружия, но всегда был преисполнен решимости на маленькие добрые дела такие как оказание помощи берлинской беженке с ребенком, которой Штирлиц помог перенести чемоданы (за что судьба в последующем вознаградила героя шансом выбраться из-под "колпака Мюллера"). Штирлиц был воплощением идеала добра в народной мифологии, согласно которой добро должно иметь голову и быть с кулаками. Он был носителем той справедливой и всеведущей власти, которая расшибется в дым, но вырвет-таки из когтей врага своего бесценного гражданина. Спасение радистки-пианистки, единственной соотечественницы, очертя голову и на грани провала, было воплощением мечты о системе, которая защищала бы и ценила каждого советского человека.


Бесценность добра, но уже в его противоположном значении, как обесценивание гуманизма и кризис сочувствия проявил другой фильм Ростоцкого–Тихонова. Если от милого прищура слегка улыбающегося Штирлица было невозможно оторваться, сколько бы раз не показывали Семнадцать мгновений… по ТВ, то безутешную одиссею несчастной собаки, сгинувшей в античеловечном мире, смотреть физически невозможно (Белый Бим, Черное ухо /1977/). Тихонов сыграл в фильме, который до сих пор важно увидеть каждому человеку, как важно своевременно сделать прививку от оспы каждому ребенку. Его герой – писатель с "безымянным" именем Иван Иванович - был первым и последним другом четвероногому созданию. Теплота, исходившая от героя, не оставляла сомнений в реальности дружеских отношений актера и животного. После ухода героя несчастной псине было не на что и не на кого надеяться: как выяснилось, во всем мире не обнаружилось другого человека, способного на сочувствие. Эмоциональная сокрушительность фильма существенным образом была усилена актерской игрой Тихонова, который всегда не столько демонстрировал, сколько сдерживал страсть на экране. Его работа происходила в паузах, во внутреннем напоре читалась амплитуда душевных колебаний.
Есть актеры, способные с блеском выступать даже в слабых фильмах. Они сообщают картине благородство исполнительской осанки и накрывают зрителя лавиной нежного обаяния. Такими были Марчелло Мастроянни или Ив Монтан. К ним относится и Вячеслав Тихонов, обладатель редкой мужской красоты, транслирующий ее с достоинством и без щегольства. Актер прирожденного дара и символической высоты ушел. Сакраментальная фраза, некогда брошенная опасным персонажем в след советскому разведчику, теперь будет отдавать горечью: "А вас, Штирлиц, я попрошу остаться!"