РЕДАКЦИОННЫЕ РЕЦЕНЗИИ
Избитые маршруты не требуют путеводителя (о фильме "Карта звуков Токио")
Несмотря на то, что сценарий ориентальной мелодрамы Карта звуков Токио оригинален, фильм кажется навеянным настроениями книг Харуки Мураками, японского беллетриста и бизона переводного коммерческого чтива. Не без участия Мураками была растиражирована мода на "атмосферную литературу", предпочитающую аморфность дуновений телесности событий, чувства – поступкам, личный мирок протагонистов – многообразию остального мира. Философия была быстро подхвачена "новыми потребителями" - молодыми образованными людьми, для которых форма важнее содержания. Зарубежное кино про Японию тоже всё сплошь "атмосферное". Здесь сюжеты отступают на задний план, пропуская вперед туристический апломб. Токио для туриста - это инфраструктура в футуристическом стиле, окрашенная веселой неоновой иллюминацией, которая переливается всеми цветами компьютерной радуги. Столичная молодежь своим аляповатым прикидом люминисцентной раскраски напоминает мультяшных героев. На улицах можно запросто встретить мудреные декорации, а в помещениях – креативную фурнитуру и инсталляции, которые европейское сознание сочтет верхом дизайнерского изящества. Неслучайно Тарковский снимал натуру для Соляриса в Токио - этот город и треть века назад прекрасно подходил на звание "мегаполиса будущего".
Сегодня иностранцы, измученные потребительской пресыщенностью, несутся за чудесами на край света. Появилась общая тенденция – переоценивать экзотику, искать красоту вдалеке от дома и, как следствие, видеть в кинематографе двухчасовую поездку по загранице. Американцы Вуди Аллен и Джим Джармуш таким образом воспели Испанию, испанка Койшет отправилась еще дальше.
Сегодня иностранцы, измученные потребительской пресыщенностью, несутся за чудесами на край света. Появилась общая тенденция – переоценивать экзотику, искать красоту вдалеке от дома и, как следствие, видеть в кинематографе двухчасовую поездку по загранице. Американцы Вуди Аллен и Джим Джармуш таким образом воспели Испанию, испанка Койшет отправилась еще дальше.
Дальневосточный вояж режиссерши оказался удачным, обернувшись приглашением её медитативной мелодрамы в конкурсную программу Каннского кинофестиваля-2009. Однако фильм не прошел сито профессиональных зрителей, пополнив число тех явлений, которые, скорее, дискредитируют фестивальное движение, чем пользуются его резонами и покровительством. Картину Койшет в пух и прах разнес "Вэрайети" - главный печатный орган большого энтертейнмента, весьма сдержанная в оценках газета. Жюри критиков издания "Скрин" выставило картине уничижительные оценки (средний балл фильму по четырехбалльной системе составил 1,3).
Можно лишь гадать, что привлекло каннских отборщиков к весьма заурядной (даже сухой) мелодраме, выполненной в манере арт-мейнстрима. Можно было подумать, что и они пали жертвой пресловутой экзотики, разлившейся по экрану магическими звуками и чарующими образами далекой страны. Однако фильм отметили-таки одной наградой (пожалуй, единственной из всех возможных), что отчасти объясняет причину участия ленты в заветном мероприятии. Карта звуков Токио была удостоена Гран-при технической комиссии – приза, который вручают за изобразительные достоинства. Приз получил звукооператор, составивший аудиопалитру, адекватную дымчато-романтической визуальности (трели сверчков и грохот электричек, экспрессивный уличный шум и гламурная музыкальная подборка).
Койшет далеко не первая, кто осваивает Токио декоративным инструментарием. На японское пастбище давно забредают европейцы (Страх и трепет, Цвет сакуры, Токио!) и выходцы из Голливуда (Трудности перевода, Вавилон). Как правило, край восходящего солнца используется утилитарно, но Койшет идет дальше по пути лакировки географической идеи кино.
В центре фильма – история сексуальной страсти наемного убийцы к своей жертве. Нелюдимая брюнетка в черном одеянии (Ринко Кикути, актриса Вавилона) работает на рыбном рынке и попутно промышляет заказными убийствами. Очередная жертва – мужчина, ставший причиной самоубийства любовницы (как считает отец девушки). Первые полчаса фильма сюжет соответствует рассеянной изобразительности, напоминающей стерильный стиль Кристофера Дойла. Автор параллельно запускает две истории – безутешного отца, крупного бизнесмена, и девушки, про которую пока неизвестно, что она – убийца. Но когда обе линии пересекаются, становится понятным не только то, как будет развиваться действие, но и чем завершится фильм, до конца которого остается еще две трети общего хронометража. Бороться со скукой помогает всё тот же волшебный Токио - территория мечты, пролонгирующая хоть какой-то интерес к фильму. Образы любовников (японки-киллерши и испанца, владеющего винным магазинчиком) выписаны самым поверхностным образом. Героям не о чем говорить друг с другом, между ними нет искры. Скорая интимная связь подрывает образ убийцы-профессионала, также как и образ джентльмена, чья любовь только что перерезала себе вены. Диалоги строятся на тривиальных фразах. Героям ничего не остается, как чередовать посещение кофеен с гостиницей, жратву с койкой. Драматургически немотивированный секс порождает очевидные отсылки к Интиму - эротической дешевке Патриса Шеро, который разогревал дохлый сюжет откровенными эпизодами.
Вторая линия сюжета (трагедия отца) поглощается первой (конвульсии сексуальных партнеров), но именно эта линия, ушедшая на обочину фильма, вносит разнообразие и позволяет сожалеть о не случившейся драме. Такео Накахара пластикой движений передает катастрофу пожилого человека, потерявшего ребенка. В скорби его сопровождает верный референт (Хидэо Сакаки), молодой менеджер, который был тайно влюблен в погибшую дочь босса, но по строгим правилам корпоративного этикета, не показавший своему начальнику даже тени чувств. Аскетичные отношения японцев-мужчин коррелируют с вульгарными образами любовников: Ринко Кикути похожа на мороженую рыбу, а испанский жеребец Серхи Лопес выглядит слоном в посудной лавке.
Культ комфорта и пафос гламура, явленные в фильме, позволяют предположить, что тема скорби втиснулась в фильм случайно, а основная ставка на мелодраматическую выжимку из бессоновской Никиты была сделана намеренно. По предыдущей работе Койшет Элегия /2008/ было видно, что испанка не чувствует сквозняков ходульных сюжетов. И даже сказочный Токио, который честно пытается прийти на помощь режиссеру, выступая гидом по этюду лирической банальности, фильм не спасает.
Можно лишь гадать, что привлекло каннских отборщиков к весьма заурядной (даже сухой) мелодраме, выполненной в манере арт-мейнстрима. Можно было подумать, что и они пали жертвой пресловутой экзотики, разлившейся по экрану магическими звуками и чарующими образами далекой страны. Однако фильм отметили-таки одной наградой (пожалуй, единственной из всех возможных), что отчасти объясняет причину участия ленты в заветном мероприятии. Карта звуков Токио была удостоена Гран-при технической комиссии – приза, который вручают за изобразительные достоинства. Приз получил звукооператор, составивший аудиопалитру, адекватную дымчато-романтической визуальности (трели сверчков и грохот электричек, экспрессивный уличный шум и гламурная музыкальная подборка).
Койшет далеко не первая, кто осваивает Токио декоративным инструментарием. На японское пастбище давно забредают европейцы (Страх и трепет, Цвет сакуры, Токио!) и выходцы из Голливуда (Трудности перевода, Вавилон). Как правило, край восходящего солнца используется утилитарно, но Койшет идет дальше по пути лакировки географической идеи кино.
Вторая линия сюжета (трагедия отца) поглощается первой (конвульсии сексуальных партнеров), но именно эта линия, ушедшая на обочину фильма, вносит разнообразие и позволяет сожалеть о не случившейся драме. Такео Накахара пластикой движений передает катастрофу пожилого человека, потерявшего ребенка. В скорби его сопровождает верный референт (Хидэо Сакаки), молодой менеджер, который был тайно влюблен в погибшую дочь босса, но по строгим правилам корпоративного этикета, не показавший своему начальнику даже тени чувств. Аскетичные отношения японцев-мужчин коррелируют с вульгарными образами любовников: Ринко Кикути похожа на мороженую рыбу, а испанский жеребец Серхи Лопес выглядит слоном в посудной лавке.
Культ комфорта и пафос гламура, явленные в фильме, позволяют предположить, что тема скорби втиснулась в фильм случайно, а основная ставка на мелодраматическую выжимку из бессоновской Никиты была сделана намеренно. По предыдущей работе Койшет Элегия /2008/ было видно, что испанка не чувствует сквозняков ходульных сюжетов. И даже сказочный Токио, который честно пытается прийти на помощь режиссеру, выступая гидом по этюду лирической банальности, фильм не спасает.