ОБЗОРЫ
Судьба прямостоящего человека (80 лет со дня рождения Олега Борисова)
Великий русский актер Олег Борисов сделался собой незаметно. Его участие в комедии За двумя зайцами не имеет ничего общего с главными ролями его жизни от Проверки на дорогах до Луна-Парка. Борисов шел непростой дорогой чуткого человека – слушал шум времени, ждал от него взаимности. Его экранный образ укрупнился в 1970-е и совпал с эпохой в 1980-е. До этого Борисов, хоть и активно снимавшийся, оставался человеком театра, начинал в Киеве, потом ярко и широко играл у Георгия Товстоногова, резко ушел к молодому Льву Додину, чтобы сделать беспримерный спектакль "Кроткая" (1981). Переезд в Москву совпал с этапными ролями в кино; на столичных подмостках уже не было сделано ничего сопоставимого с ленинградскими триумфами. Вспоминают роль императора Павла в Театре Советской Армии, через запятую перечисляют проекты театра "Антреприза Олега Борисова".
Кино захватило его, начиная с фильма Крах инженера Гарина (1973). Не самая совершенная режиссура спряталась там за главного актера с его обманчиво хрупким телом. Борисов показал себя еще в Проверке на дорогах (1971), но картину почти никто не видел до 1985 года. В этом нет ничего символичного, обычная травля Алексея Германа, планомерно бесившего советских людей от управдома до инструктора обкома. Интересно, что после этого Борисов долго будет оставаться актером без "своего" режиссера, пока в 1980-е годы его атомные ресурсы не пригодятся Вадиму Абдрашитову. Не старым, но пожившим, уставшим и экзистенциально надломленным войдет герой Борисова в историю отечественного кино. Его трагически-сонная маска, брови домиком, треугольные глаза, обманчиво безжизненный голос и взгляд, как занавешенное зеркало, станут символом перехода от самого короткого советского десятилетия к эпохе нереализованных шансов. Борисов умел создавать чувство стесненности в груди, возгонял неясную тревогу, персонифицировал трансформацию, переход из одного состояния в другое, в который с готовностью погрузилось общество, разморенное застоем. Интересно, что Борисов так и не стал стариком. И дело не в биологическом возрасте. По-настоящему заявив о себе лишь после сорока, он до самой своей ранней смерти оставался мужчиной без возраста, но с ежедневным риском инфаркта. В силу несгибаемости и твердости, контрастирующей с тщедушной фигурой.
Кино захватило его, начиная с фильма Крах инженера Гарина (1973). Не самая совершенная режиссура спряталась там за главного актера с его обманчиво хрупким телом. Борисов показал себя еще в Проверке на дорогах (1971), но картину почти никто не видел до 1985 года. В этом нет ничего символичного, обычная травля Алексея Германа, планомерно бесившего советских людей от управдома до инструктора обкома. Интересно, что после этого Борисов долго будет оставаться актером без "своего" режиссера, пока в 1980-е годы его атомные ресурсы не пригодятся Вадиму Абдрашитову. Не старым, но пожившим, уставшим и экзистенциально надломленным войдет герой Борисова в историю отечественного кино. Его трагически-сонная маска, брови домиком, треугольные глаза, обманчиво безжизненный голос и взгляд, как занавешенное зеркало, станут символом перехода от самого короткого советского десятилетия к эпохе нереализованных шансов. Борисов умел создавать чувство стесненности в груди, возгонял неясную тревогу, персонифицировал трансформацию, переход из одного состояния в другое, в который с готовностью погрузилось общество, разморенное застоем. Интересно, что Борисов так и не стал стариком. И дело не в биологическом возрасте. По-настоящему заявив о себе лишь после сорока, он до самой своей ранней смерти оставался мужчиной без возраста, но с ежедневным риском инфаркта. В силу несгибаемости и твердости, контрастирующей с тщедушной фигурой.
"Синематека" традиционно выбирает субъективную пятерку ролей. Претензия на то, что они лучшие, конечно, есть. Такова инерция ненавистного рейтингового мышления. Но тут надобно специально оговориться, что роли и фильмы не всегда гармонично соотнесены по качеству. Так, здесь нет Проверки на дорогах, но есть По главной улице с оркестром. Разговор не о самих постановках – о человеке в их пейзаже.
Дневник директора школы (1975)
Реж.: Борис Фрумин.
Фильм этот нередко называют скучным. В нем, действительно, маловато бодрости. Он смутно печален, к тому же, неровен – с искусственным, натянутым финалом. Смахивает на досъемку после "завального" худсовета. Уж очень директор школы Свешников в исполнении Борисова получился человечным и повседневным. Был бы он сотрудник научного института или, хуже того, консерваторский музыкант, еще куда ни шло. Но на переднем крае идейного фронта – в школе, призванной формировать будущего советского гражданина, такой выбор был более чем сомнителен.
Дневник… – дебютная, чуть робкая картина Бориса Фрумина, распределенного на "Ленфильм" после мастерской Сергея Герасимова. Молодому постановщику дали сценарий Анатолия Гребнева Рассказ от первого лица, хотя ему нравился текст Юрия Клепикова Не болит голова у дятла. Динаре Асановой же, напротив, больше нравился материал Гребнева. Но что вышло, то вышло, как резюмировал Фрумин в интервью "Искусство кино" в 2006 году. Его третий фильм Ошибки юности (1978) лег на полку незавершенным, обострил конфликт режиссера с "начальством" и в итоге выбросил в эмиграцию. А Дневник директора школы продолжали предсказуемо сравнивать с Доживем до понедельника (1968) Станислава Ростоцкого, всякий раз – в пользу последнего. Думается, это глубокая и принципиальная ошибка.
Директор Свешников – человек строгих правил и ясных принципов. Их неукоснительному соблюдению мешает доброе сердце. Завуч (Ия Савина) и другие учителя (Людмила Гурченко, Елена Соловей) относятся к нему неоднозначно. Завуч явно недолюбливает, личное чувство вытесняет профессиональную этику. Героиня Соловей – сама недавняя школьница, ей еще многому предстоит научиться, равнодушная и потускневшая героиня Гурченко вряд ли чему-нибудь научится, в ней чувствуется обида на жизнь и себя. Конфликт с завучем сближает картину Фрумина с классикой Ростоцкого – тогда казалось, что излишне, сейчас эта параллель только подчеркивает различия. Историк Мельников из Доживем до понедельника выстроен как идеальный персонаж 1960-х, аскетически бескомпромиссный, преданный делу и живущий только по "гамбургскому счету". Свешников уже пережил эпоху романтической приподнятости, его давит быт, не лучший фон создают проблемы в семье. Наконец, у него, в отличие от Мельникова, есть семья, на которую нужно тратить время и силы. Он погрязает в человеческом контексте – в своих слабостях и чужих ошибках. Это и составляет образу обаяние и психологическую достоверность. Рефлексии Свешникова значительно глубже и болезненней, чем, опять-таки, инструментальный самоанализ Мельникова, восходящий к модели "Девяти дней одного года". Свешников, как все его современники, придавлен временем, но лепит себя, меняется, прислушивается. Он – интеллигент семидесятых, который вновь ничего не знает наверняка и растерянно ощущает свою открытость…
Реж.: Борис Фрумин.
Фильм этот нередко называют скучным. В нем, действительно, маловато бодрости. Он смутно печален, к тому же, неровен – с искусственным, натянутым финалом. Смахивает на досъемку после "завального" худсовета. Уж очень директор школы Свешников в исполнении Борисова получился человечным и повседневным. Был бы он сотрудник научного института или, хуже того, консерваторский музыкант, еще куда ни шло. Но на переднем крае идейного фронта – в школе, призванной формировать будущего советского гражданина, такой выбор был более чем сомнителен.
Дневник… – дебютная, чуть робкая картина Бориса Фрумина, распределенного на "Ленфильм" после мастерской Сергея Герасимова. Молодому постановщику дали сценарий Анатолия Гребнева Рассказ от первого лица, хотя ему нравился текст Юрия Клепикова Не болит голова у дятла. Динаре Асановой же, напротив, больше нравился материал Гребнева. Но что вышло, то вышло, как резюмировал Фрумин в интервью "Искусство кино" в 2006 году. Его третий фильм Ошибки юности (1978) лег на полку незавершенным, обострил конфликт режиссера с "начальством" и в итоге выбросил в эмиграцию. А Дневник директора школы продолжали предсказуемо сравнивать с Доживем до понедельника (1968) Станислава Ростоцкого, всякий раз – в пользу последнего. Думается, это глубокая и принципиальная ошибка.
Аткинс (1985)
Реж.: Хельга Тримперт.
Неожиданное явление. В этом совместном продукте "народно-демократических" студий "Дефа" и "Бухарест" Олег Борисов лаконично сыграл друга индейцев – своего рода вариацию "Верной Руки". Фильм заслуживает внимания не только потому, что это редкий и потому значимый случай неучастия Гойко Митича в проектах восточных немцев, вынужденных со скрипом демонстрировать натянутую любовь к "хорошим" индейцам в противовес "плохим" ковбоям. В исполнении Борисова охотник Том Аткинс – резкая альтернатива типичному образу белого переселенца, завоевавшего Запад. Он внимателен к миру, любит вещи, умеет их делать, знает людей, и, следовательно, умеет их ценить ("кто жил и мыслил, тот не может в душе не презирать людей" – это, конечно, Пушкин, но говорящий от лица молодого хлыща). Пластика актерской игры делает Аткинса вдвойне "неправильным белым". Армин Мюллер-Шталь или Рольф Ремер не играли в кадре меланхолию – у них были другие задачи.
Лесистые горы, скрупулезно выстроенные городки, знакомые по Всаднику без головы и Человеку с бульвара Капуцинов, салуны и фактории – фактура снята как бы сквозь кисею. Фильм бледный и потому что выцвел, и потому что дождь, навевающий параллели со "Сталкером", важнее для его настроения. Аткинс разговаривает отрывисто и глухо, как человек, отвыкший от звучащей речи. Что неудивительно: он селится в местах, где жил когда-то, чтобы провести остаток дней в уединении. Причины этого решения самые туманные. Появление белого человека замечено индейцами, скрывающимися в этих глухих местах от цивилизации. Они дают о себе знать, но до поры не показываются. То слепят зеркалом с вершины соседней горы и вешают оленьи черепа на жерди забора. То капкан защелкивается сам собой, а лошадь храпит и трепещет, хотя никого рядом нет. Им не нужно убивать Аткинса – он еще послужит для них посланцем в наступающий мир. Они доверят ему привезти оружие и припасы, а он, простачком проскользнув между соблазнами и опасностями, вернется, сдержав обещание. Пафоса чести здесь нет ни на грош – Аткинс человек грубый, ему не до тонкостей. Но что обещал, то привык делать – это не принцип, а телесная моторика. Он вернется в долину не один – за ним поедет его старый знакомый Морис. Его придется укрывать от строгих индейцев, а самому – думать, что делать. Морис тем временем будет вести себя, как "настоящий белый". Строитьпланы на ресурсы, которыми богата долина.
"Тут всегда будет одно время! Это моя долина. Здесь я решаю, что делать". Так отвечает Аткинс на предложение войти в долю. Его ждет нелепая, но ненапрасная смерть, жертва, которую приносят цивилизованные белые, осознавшие свою гибельную природу не желающие с ней мириться. "Я слишком стар, чтобы быть героем" – его последние слова.
По главной улице с оркестром (1986).
Реж.: Петр Тодоровский.
Преподаватель сопромата Муравин живет нарочито скучной жизнью. Электричка, метро по маршруту из спальника в спальник, лекции, студенты, тоска, пустой речной вокзал, Бриллиантовая рука с хоккеем по телевизору, жена как мебель, умеющая готовить яичницу, в шахматы с самим собой и еще на гитаре в ванной – отдушине, куда прячется одинокая продрогшая душа. Осень-зима, кепка-ушанка, куртка-дубленка, туда-сюда, жизнь-прошла. В какой-то момент Муравин просто уходит, забрав свою гитару, и поселяется у приятеля – музыканта Кости. Тот живет тем, что обрабатывает мелодии, которые Муравин придумывает, а записать не может. Еще в детдоме он был ориентирован на "практическое" образование, да и семью надо было кормить – рано женился, помогал жене стать врачом, "выбиться в люди", "построить квартиру".
Все любят Муравина – миловидная коллега по работе, взбалмошная и капризная дочь, случайные барышни, приведенные Костей в мастерскую. Муравин – на удивление интересный мужчина, которому ничего не нужно. Может показаться, что восприятие притупилось, но нет, дело в глубоком переживании одиночества и бессмысленности существования. Эта роль – вершина экзистенциальной тоски в трактовке Борисова. Тоски человека, привыкшего относиться к жизни со стоицизмом и осознавшего хронический дефицит гедонизма.
Из сумрака кухни, спрятавшись в мастерской у приятеля, Муравин смотрит на жену, за полночь разбудившую Костю, чтобы узнать, насколько ее муж – талантливый музыкант. Она чувствует, что он – здесь и даже прощается с ним, уходя. В ее глазах слезы, на его лице – недоумение, тишина и мрак. Или это просто отсутствие в кадре света и голоса? Еще одна проблема – дочь, создание запутавшееся и трудное. Она любит женатого мужчину, впутывает отца в сомнительные дрязги, порой открыто подставляет его. Проба на прочность углубляет любовь, но это, кажется, слишком сентиментальная трактовка и не самая вероятная версия развития событий. Борисов очевидно вытягивает картину своей могучей харизмой и легко переигрывает звезд всех поколений – от Валентина Гафта до Олега Меньшикова.
Лесистые горы, скрупулезно выстроенные городки, знакомые по Всаднику без головы и Человеку с бульвара Капуцинов, салуны и фактории – фактура снята как бы сквозь кисею. Фильм бледный и потому что выцвел, и потому что дождь, навевающий параллели со "Сталкером", важнее для его настроения. Аткинс разговаривает отрывисто и глухо, как человек, отвыкший от звучащей речи. Что неудивительно: он селится в местах, где жил когда-то, чтобы провести остаток дней в уединении. Причины этого решения самые туманные. Появление белого человека замечено индейцами, скрывающимися в этих глухих местах от цивилизации. Они дают о себе знать, но до поры не показываются. То слепят зеркалом с вершины соседней горы и вешают оленьи черепа на жерди забора. То капкан защелкивается сам собой, а лошадь храпит и трепещет, хотя никого рядом нет. Им не нужно убивать Аткинса – он еще послужит для них посланцем в наступающий мир. Они доверят ему привезти оружие и припасы, а он, простачком проскользнув между соблазнами и опасностями, вернется, сдержав обещание. Пафоса чести здесь нет ни на грош – Аткинс человек грубый, ему не до тонкостей. Но что обещал, то привык делать – это не принцип, а телесная моторика. Он вернется в долину не один – за ним поедет его старый знакомый Морис. Его придется укрывать от строгих индейцев, а самому – думать, что делать. Морис тем временем будет вести себя, как "настоящий белый". Строитьпланы на ресурсы, которыми богата долина.
"Тут всегда будет одно время! Это моя долина. Здесь я решаю, что делать". Так отвечает Аткинс на предложение войти в долю. Его ждет нелепая, но ненапрасная смерть, жертва, которую приносят цивилизованные белые, осознавшие свою гибельную природу не желающие с ней мириться. "Я слишком стар, чтобы быть героем" – его последние слова.
По главной улице с оркестром (1986).
Реж.: Петр Тодоровский.
Преподаватель сопромата Муравин живет нарочито скучной жизнью. Электричка, метро по маршруту из спальника в спальник, лекции, студенты, тоска, пустой речной вокзал, Бриллиантовая рука с хоккеем по телевизору, жена как мебель, умеющая готовить яичницу, в шахматы с самим собой и еще на гитаре в ванной – отдушине, куда прячется одинокая продрогшая душа. Осень-зима, кепка-ушанка, куртка-дубленка, туда-сюда, жизнь-прошла. В какой-то момент Муравин просто уходит, забрав свою гитару, и поселяется у приятеля – музыканта Кости. Тот живет тем, что обрабатывает мелодии, которые Муравин придумывает, а записать не может. Еще в детдоме он был ориентирован на "практическое" образование, да и семью надо было кормить – рано женился, помогал жене стать врачом, "выбиться в люди", "построить квартиру".
Из сумрака кухни, спрятавшись в мастерской у приятеля, Муравин смотрит на жену, за полночь разбудившую Костю, чтобы узнать, насколько ее муж – талантливый музыкант. Она чувствует, что он – здесь и даже прощается с ним, уходя. В ее глазах слезы, на его лице – недоумение, тишина и мрак. Или это просто отсутствие в кадре света и голоса? Еще одна проблема – дочь, создание запутавшееся и трудное. Она любит женатого мужчину, впутывает отца в сомнительные дрязги, порой открыто подставляет его. Проба на прочность углубляет любовь, но это, кажется, слишком сентиментальная трактовка и не самая вероятная версия развития событий. Борисов очевидно вытягивает картину своей могучей харизмой и легко переигрывает звезд всех поколений – от Валентина Гафта до Олега Меньшикова.
Слуга (1988)
Реж.: Вадим Абдрашитов.
Это несомненный звездный час актера. Для самораскрытия Борисова на экране Слуга значит столько же, сколько "Кроткая" значила в его театральной судьбе. Это тонкая гегельянская притча, образец диалектики хозяина и работника, приправленный яркими социальными красками, поначалу принятыми за основной замысел. Отживающий, но все еще царственный партийный босс и его бывший водитель, ставший – кому расскажи такое – дирижером областной филармонии. "Люди не меняются" – эти слова Андрея Гудионова, которого беспримерно сыграл Борисов, могут считаться тегом этого фильма.
Гудионов страшен. Он – эксцентричный начальник, непредсказуемый и опасный чудак в большом кресле, реинкарнация восточного деспота в сниженном контексте. Что хочет, то и делает. Заставляет водителя лезть в окно второго этажа и срываться в снег. Танцевать и петь, носить себя на руках в постель, снимать ботинки, укрывать, как заботливая мать. Острый абсурд позднего совка, в те же годы воспроизведенный в Городе Зеро Карена Шахназарова и Оно Сергея Овчарова, мешается в Слуге с глубоким скепсисом по поводу наступающих перемен, их природы, глубины и качества. Главный враг и двойник Гудионова - другой областной царек Роман Брызгин Алексей Петренкох. из того же теста. Нездешний, условный человек власти, стоящий ближе к высокопоставленному чиновнику XIX века, чем к унылым советским начальникам. Ужас водителя Пашки (то есть, конечно, дирижера Павла Сергеевича Клюева) состоит в том, что его господин – генетически яркий человек. Ницшеанский типаж, которому все позволено. И за ним не угнаться.
Борисов сыграл власть фатальную и неуловимую. Ее нельзя разоблачить, призвать к ответу. Скрыться от нее тоже нельзя. Гудионов возникает в жизни дирижера Клюева не просто приветом из гнусного и такого уютного прошлого. Это Мефистофель, который с жалостью смотрит на предполагаемого Фауста и понимает, что обознался. Остается лишь выйти из машины, сославшись на желание пройтись. Исчезнуть в толпе и подсунуть побежавшему вслед холопу своего безымянного двойника в таком же жеваном пиджаке и пластмассовой пенсионерской шляпе, чтобы тот обернулся своим чужим лицом, обдав нас невесть откуда взявшейся жутью. Здесь тандем Абдрашитова и Миндадзе с их умением посеять в душе неясную тревогу, нашел идеальную машину ее актерского воплощения.
Луна-парк (1992)
Реж.: Павел Лунгин.
Борисов появляется во втором фильме Павла Лунгина в роли еврейского композитора Наума Хейфица. Его совершенно случайно отыскивает сын Андрей – предводитель группировки русских фашистов, "чистящих" Москву от неформалов, евреев и "черных". Молодчики так и зовут себя – Чистильщики, и сочетают черты люберов, обычной гопоты "с района" и организованных зомби-команд типа РНЕ, которые обрастут мясом и паблисити уже в поздние 1990-е.
Узнав, что его отец – еврей, бритый накачанный юноша впадает в бессловесную панику. Его вселенная переживает коллапс. Вдобавок и отец выглядит законченным придурком, разгуливающим по колоссальной квартире в шерстяной шапке и засаленном халате под звуки арфы и рояля – в гостиной проходит домашний концерт. Отец принимает сына за сотрудника поликлиники, пришедшего за очередным анализом мочи. "Вовремя надо приходить, – клекочет старик, – в воскресенье я мог надоить вам целый бидон мочи!" Они идут по длинному коридору, похожему сразу и на "Ассу" Сергея Соловьева, и на "Окно в Париж" Юрия Мамина. Отец извлекает из туалетного бачка бутылку пива со словами: "Может, что-то и получится. В красном углу – Бадаевский пивзавод, в синем – простатит Хейфица! Ты на что ставишь? Я – на простатит!" Откуда ни возьмись появляется белокурая шлюха в сопровождении кувейтского бизнесмена – оба забираются в палатку, стоящую посереди комнаты. Частное безумие хозяина создает безумный контекст, пляска смерти, да и только. Картина глазами юноши-антисемита, испытывающего шок. Может, оно все не так?
Да нет, все так. Наум изъясняется афоризмами из записных книжек Довлатова, пьет, гуляет и спит в одной огромной кровати с половиной своих гостей. Это на руку отморозку Андрею, чья подруга Алена, работающая массовиком-затейником в парке культуры, говорит, что "русский человек в России – клоун". Оказывается, Наум Хейфиц в свое время зарубил ее талант, не пустил на сцену, все потому что русская, ясное дело. Так рассуждает едва ли не половина народонаселения – такие в нашей стране старые добрые традиции. Не так во всей этой истории только то, что, быть может, Хейфиц и не отец Андрею. Это неизвестно, да и неважно. Главное – наказать мир за все хорошее. Утащить с собой в ад кого-то еще, разорваться от первобытной ярости, которая есть следствие бессилия и скудоумия.
Борисов изобразил идеальный объект фашистской любви-ненависти. Таких, как он, любой классный русский парень должен давить, как гнид. Все, все, все из-за них! Наум верит своему найденышу и за все прощает. Даже привычное фиглярство выглядит в его исполнении органично. Вот только шакал с накачанной мускулатурой вместо сердца не за прощением к нему пришел. Потоптать доходягу – по его собственным словам, "последнего романтика застоя", захлопнуть этот пыльный словарь эпохи. И сгинуть самому, потому что новое время ничему не желает учиться…
Борисов сыграл власть фатальную и неуловимую. Ее нельзя разоблачить, призвать к ответу. Скрыться от нее тоже нельзя. Гудионов возникает в жизни дирижера Клюева не просто приветом из гнусного и такого уютного прошлого. Это Мефистофель, который с жалостью смотрит на предполагаемого Фауста и понимает, что обознался. Остается лишь выйти из машины, сославшись на желание пройтись. Исчезнуть в толпе и подсунуть побежавшему вслед холопу своего безымянного двойника в таком же жеваном пиджаке и пластмассовой пенсионерской шляпе, чтобы тот обернулся своим чужим лицом, обдав нас невесть откуда взявшейся жутью. Здесь тандем Абдрашитова и Миндадзе с их умением посеять в душе неясную тревогу, нашел идеальную машину ее актерского воплощения.
Луна-парк (1992)
Реж.: Павел Лунгин.
Узнав, что его отец – еврей, бритый накачанный юноша впадает в бессловесную панику. Его вселенная переживает коллапс. Вдобавок и отец выглядит законченным придурком, разгуливающим по колоссальной квартире в шерстяной шапке и засаленном халате под звуки арфы и рояля – в гостиной проходит домашний концерт. Отец принимает сына за сотрудника поликлиники, пришедшего за очередным анализом мочи. "Вовремя надо приходить, – клекочет старик, – в воскресенье я мог надоить вам целый бидон мочи!" Они идут по длинному коридору, похожему сразу и на "Ассу" Сергея Соловьева, и на "Окно в Париж" Юрия Мамина. Отец извлекает из туалетного бачка бутылку пива со словами: "Может, что-то и получится. В красном углу – Бадаевский пивзавод, в синем – простатит Хейфица! Ты на что ставишь? Я – на простатит!" Откуда ни возьмись появляется белокурая шлюха в сопровождении кувейтского бизнесмена – оба забираются в палатку, стоящую посереди комнаты. Частное безумие хозяина создает безумный контекст, пляска смерти, да и только. Картина глазами юноши-антисемита, испытывающего шок. Может, оно все не так?
Да нет, все так. Наум изъясняется афоризмами из записных книжек Довлатова, пьет, гуляет и спит в одной огромной кровати с половиной своих гостей. Это на руку отморозку Андрею, чья подруга Алена, работающая массовиком-затейником в парке культуры, говорит, что "русский человек в России – клоун". Оказывается, Наум Хейфиц в свое время зарубил ее талант, не пустил на сцену, все потому что русская, ясное дело. Так рассуждает едва ли не половина народонаселения – такие в нашей стране старые добрые традиции. Не так во всей этой истории только то, что, быть может, Хейфиц и не отец Андрею. Это неизвестно, да и неважно. Главное – наказать мир за все хорошее. Утащить с собой в ад кого-то еще, разорваться от первобытной ярости, которая есть следствие бессилия и скудоумия.