ОБЗОРЫ
Под властью каннского воображариума
Программа 62-ого Каннского кинофестиваля вызвала выделение слюны у киноманов всего мира. Будучи самым представительным смотром и самым желанным местом кинопремьеры, Канн может позволить себе привлечь практически любой фильм любого режиссера. В первом кризисном году ценность главной киноплощадки настолько возросла, что в Канн ринулись все, кто подготовил сколь либо конкурентный продукт. Устроители фестиваля не экспериментируют с поисками и в 2009 году делают ставку на проверенные имена, предпочитая стричь купоны, ведь неизвестно, что будет через год, и каким будет 63-й фестиваль для сферы киноразвлечений в условиях стремительно убывающих инвестиций.
Генералы фестивального карьера
Надо сказать, что "невиданный" парад-алле чемпионов - в некотором роде фикция, наплыв впечатления, ведь Канн вызывает чувство нашествия звезд и неимоверного фестивального соревнования приблизительно раз в 4 года, когда, как минимум, восемь-десять активных мэтров завершают свои очередные опусы (результаты трудов авторы предусмотрительно сдают весной). В 2005-м в битве за "пальму" сошлись Ханеке, фон Трир, Джармуш, Ван Сэнт, Дарденны, Кроненберг, Хоу Сяосянь, Рейгадас. В 2001-м в конкурсе тоже было тесно: снова Ханеке, Линч, братья Коэны, Цай Минлян, Хоу Сяосянь, Сокуров, Имамура, ди Оливейра. Отличительная ситуация 2009 г. заключается не в обилии звезд режиссуры, а в том, что в списке присутствует лишь один каннский дебютант – испанка Изабель Койшет (Карта звуков Токио). 19 из 20 претендентов на "Золотую пальмовую ветвь" не только чествовались Канном прежде, но и боролись в прошлом за высшую награду, а пятеро из них (Альмодовар, Кэмпион, Лоуч, Тарантино и фон Трир) были её удостоены. В отличие от подавляющего большинства зрителей меня этот факт не радует, поскольку свидетельствует о желании каннской номенклатуры пройти фестиваль на тихой волне, пожиная плоды иных лет. Грустно и то, что лишь одна четвертая от общего числа каннских соискателей принадлежат этому десятилетию – талант остальных был открыт и премирован ещё в прошлом веке. Несмотря на то, что форум всегда дает возможность (может быть, последнюю возможность) засветиться на крупнейшей арене ветеранам кино (в этом году это Рене, Белоккио, Лоуч), Канн-2009 можно охарактеризовать как "мероприятие пятидесятилетних". Трое самых "молодых" участников конкурса - француз Ксавье Джанноли (37 лет), китайец Лу Е (44 года) и работающий во Франции аргентинец Гаспар Ноэ (45 лет). Ради курьеза можно обратить внимание на то обстоятельство, что судить работы авторитетов будут куда более юные фигуры, в частности, актрисы Азия Ардженто (1975 г.р.) и Шу Ци (1976 г.р.). Конкурс практически исключает "фактор открытия", поскольку не имеет ни одной "темной лошадки". Остается надеяться, что каннские кавалеры тряхнут стариной и покажут класс. Однако, без сомнения, Канн останется Канном не только в условиях, когда выбирать не из чего, но и когда фестивальный стол ломится от яств.
Волны рождаются здесь
Каннский театр фестивальных действий настолько многолик и плотен по содержанию, что умудряется поднимать любые "волны" (даже политические), выдерживать их натиск и направлять по своему усмотрению. Можно даже не упоминать закрытие фестиваля в поддержку революционных событий 68-ого года; эпизод всем известен. Достаточно вспомнить антибушевскую направленность Канна-2004, когда фильм Фаренгейт 9/11 с подачи Квентина Тарантино, председателя жюри, получил главный приз. Сегодня этот выбор кажется данью политической конъюнктуре, но пять лет назад агитка Майкла Мура вполне серьёзно завладела умами и заставляла зрителей стоя аплодировать гражданской ответственности автора и горячей своевременности самого фильма. Отказ от табуированности темы Холокоста, случившейся после оскароносного Списка Шиндлера, расширил поле для экспериментов. В 1998-м "Большой приз жюри" получает Жизнь прекрасна, концлагерная трагикомедия Роберто Беньини, в 2002-м поощряется попытка обращения к памяти одного из реальных участников мировой трагедии Романа Поланского (Пианист, "Золотая пальмовая ветвь"-2002). В прошлом году прорыв в конкурс совершил анимационный фильм Вальс с Баширом, в критических комментариях на который политическая подоплека муссировалась активнее его художественной специфики; учитывая всплеск военной напряженности на Ближнем Востоке, картина считалась предельно важной. В свое время, новый эстетический подход к оценке палестинского конфликта продемонстрировала лента Элии Сулеймана Божественное вмешательство ("Приз жюри" и "Приз ФИПРЕССИ" в Канне-2002), построенная на основе широкого спектра приемов – от пластики "добрых комедий" Жака Тати до регистров упомянутого трагифарса Роберта Беньини. Номинанты нередко характеризуются остроактуальным содержанием, но этот мотив не является следствием политической ангажированности каннского мероприятия. В проявлении интереса к различным сторонам общественной жизни, культурной памяти и гражданского сознания проявляется чувство времени, которое у фестиваля в крови. Канн стал одним из инструментов истории киноискусства, её пишущим прибором. Фестиваль неразрывно связан с политикой, однако склонен поверять животрепещущие темы формальной новизной и стилистической небанальностью. Потому любые решения, созревшие на Лазурном берегу, почти наверняка попадут на страницы всеобщей кинолетописи (Канн-1968 смог стать культурно-историческим фактом, даже не состоявшись; что может быть убедительнее?!!). Здесь прослеживается главное достоинство фестиваля не как узкоспециального мероприятия, а как события вавилонского масштаба, которое, нравится нам или нет, диагностирует глубину мирового киноокеана, содержательность и разнообразие его флоры и фауны. Своими громкими выводами фестиваль определяет ближайшую перспективу кино, диктует моду, задает тон, направляет мировое око в сторону того или иного кинорегиона. Кстати, Канн давно определяет фестивальную макрополитику не странами, а "кинорегионами", как это надлежит глобальному куратору. Не ровен час, около названия фильма вообще исчезнет упоминание страны-производителя, которая сегодня уже ни на что не указывает, презентуя в формальном смысле транснациональный капитал, нередко с Францией во главе, а в профессиональном - принадлежность к производственной и эстетической специфике региона: исламская и синоязычная части Азии, Восточная Европа, испанофонная Америка. 
Необходимость поиска новых областей кинематографической активности подобен значению геологоразведки для нефтяной компании: без приращения запасов фестивальное предприятие обречено не только на понижение престижа, но и на износ ликвидной части фестивального актива, некогда успешно созданного Канном (популярные тренды 90-х – Педро Альмодовар, Вон Карвай, Жан-Пьер и Люк Дарденн, Джим Джармуш, Дэвид Линч, Гас Ван Сэнт, Квентин Тарантино, Ларс фон Трир, Михаэль Ханеке, Хоу Сяосянь). Разведка недр идет повсюду – вся карта мира служит плацдармом для каннских генералов. Высший пилотаж фестивального администрирования (после которого в сознании общественности формируется представление об "авторе" как устойчивой фестивальной единице, обладающей перспективой эстетического роста и удовлетворяющей запросы соответствующей ниши кинорынка), который для иных фестивалей служит моментом благоприятного стечения обстоятельств, применительно к Канну рассматривается как обязательный пункт повестки дня. Знатоки и фанаты кино ждут от Каннского МКФ ежегодных открытий, как на единичном, так и на системном уровне. Жаль Жакоб и его команда приучили (и приручили) публику к своему неоспоримому лидерству в области фестивальных игр и раскладов. Многие из т.н. "волн" обязаны своим появлением именно каннскому "ветру".
От догмы до новации
Надо заметить, что мода (в том числе, каннская) развивается нелинейно, одновременно находя отклик в разных местах, усиливая общий тренд и задавая направление движения. Та же Розетта появилась не из воздуха. Сторонним наблюдателям бросается в глаза лишь верхушка списка каннских победителей, составляющая видимую часть фестивального айсберга. Под "водой" – 15-тилетняя работа братьев Дарденн по укрощению документальной фактуры плюс совокупные усилия европейцев по исследованию киноязыка. Последняя по времени организованная попытка освоения реальности была сделана - годом раньше награждения Розетты - под бдительным управлением хитроумного и креативного Ларса фон Трира. Датчанин формализовал в виде манифеста некоторые подходы кинопостроения, граничащие с мазохизмом; художественный мир всколыхнул не только список ограничений, но и факт творческой солидарности художников. Однако каким бы образом ни созревала новая форма наррации, она вновь и вновь получает распространение через каннский рупор. Вести о рождении "Догмы" также пришли с Лазурного берега. В конкурсе Канн-1998 участвовали первые два номера "датской волны" - Торжество Томаса Винтерберга и Идиоты Ларса фон Трира; первый увез на родину "Приз жюри". С этих пор, кино, изобилующее жестокой правдой и маргинальными подробностями, поданное зрителю в лоб, без зазоров и изобразительных рефлексий, получит ярлык "снято в манере "Догмы". Надо сказать, что и Дарденны прославились среди специалистов несколько раньше Розетты, их гастарбайтерская драма Обещание, более мягкая по сюжету и щадящая для глаз, была отмечена прекрасной прессой (и вновь!) в Канне в 1996 году, на "Двухнедельнике кинорежиссеров". Конечно, раздачей призов занимается фестивальное жюри, чей выбор продиктован случаем, вкусовщиной и взаимным компромиссом; так было и будет всегда. Но качество отбора картин должно быть таким (и Канн - единственный фестиваль в мире, который выдерживает этот принцип), чтобы на выходе нивелировать критерий случайности, т.н. "фактор жюри". Другими словами, если бы Шон Пенн наградил не Класс, а любую другую картину конкурса-2008, под условного лауреата молниеносно была бы подведена оправдательная база, фильм начали бы мыслить критики, культурологи, социологи всего мира, он стал бы событием года и потянул за собой последователей и эпигонов.
Кроме того, сам наградной пул формируется таким образом, что при необходимости из него можно вычленить любые (даже взаимоисключающие) выводы. В том же 1999 г главные призы получили конкурсные аутсайдеры Розетта и Человечность, но одновременно с триумфом бельгийского низкобюджетного подхода, была широко поощрена стратегия филигранного авторства национальных небожителей (фильмы Сокурова, Альмодовара, ди Оливейры получили регламентные призы). То же самое можно будет сказать через два года: настолько далеко друг от друга находились Комната сына ("Золотая пальмовая ветвь"-2001), ретроградная по стилю, но трепетная семейная мелодрама Нанни Морретти, и неудобная, колючая, шокирующая, раздражающая Пианистка Михаэля Ханеке ("Большой приз жюри").
Продавцы "особого взгляда"
Тем не менее, когда мы рассуждаем о системных открытиях, из актива Канна извлекаются наиболее очевидные примеры - собственно, "волна", т.е. качественный и количественный скачок регионального кинематографа. Как тут не вспомнить про феномен румынского кино начала века. В 2005-м году бытийная трагедия Кристи Пуйю Смерть господина Лазареску была удостоена главной премии секции "Особый взгляд", открывшей начало "румынского прилива", который будет нарастать и через два года обрушится "волной", отмеченной двумя крупными призами - "Золотой пальмовой ветвью" и снова премией "Особый взгляд". К чести каннских отборщиков надо признать, что если им удалось зафиксировать какое-либо достижение, то впредь они будут курировать автора, пусть и придерживая его в случае неочевидности прогресса на периферии фестивальной авансцены – в менее статусных (но не менее ценных) программах, куда может быть "сослан" практически любой, вплоть до Вима Вендерса и Ким Ки Дока. В 2009-м году фильмы Кристиана Мунджу, Кристиана Порумбою – оба обязаны своей популярностью Канну - остались за пределами основного конкурса, но были зарезервированы отборщиками альтернативных каннских площадок.
Вот уже второй год подряд в Канне активизируется филиппинское представительство. В прошлом сезоне экзотический с точки зрения европейца фильм Брилланте Мендосы Сервис участвовал в конкурсном ралли, вызвав противоречивые отклики. Критики поместили Мендосу в ряд медитативных экстремистов вместе с Жаком Ноло и Цай Минляном. В этом году подоспевший с новой лентой Мендоса вновь получил карт-бланш. Говорят, что французские киноведы последний год были без ума от непосредственности филиппинского кино, ломающего их представления о сути и возможностях кинопоказа. Эти фильмы, отличающиеся некондиционным метражом или изощренным экстримом, непонятно где смотреть, в какой компании и с какими установками. В отсутствии иных экзотических фигурантов в конкурсе-2009 специалисты будут внимательно следить за ситуацией вокруг фильма Мендосы. Как и в прошлом году, филиппинцу помогает его молодой соотечественник, Рая Мартин, чья 4,5-часовая лента (Now Showing) участвовала в "Двухнедельнике кинорежиссеров"-2008. В этом году 25-летний юноша нашумел уже тем обстоятельством, что был включен в каннский портфель сразу двумя фильмами – Манила и Индепенденсия.
Вот уже второй год подряд в Канне активизируется филиппинское представительство. В прошлом сезоне экзотический с точки зрения европейца фильм Брилланте Мендосы Сервис участвовал в конкурсном ралли, вызвав противоречивые отклики. Критики поместили Мендосу в ряд медитативных экстремистов вместе с Жаком Ноло и Цай Минляном. В этом году подоспевший с новой лентой Мендоса вновь получил карт-бланш. Говорят, что французские киноведы последний год были без ума от непосредственности филиппинского кино, ломающего их представления о сути и возможностях кинопоказа. Эти фильмы, отличающиеся некондиционным метражом или изощренным экстримом, непонятно где смотреть, в какой компании и с какими установками. В отсутствии иных экзотических фигурантов в конкурсе-2009 специалисты будут внимательно следить за ситуацией вокруг фильма Мендосы. Как и в прошлом году, филиппинцу помогает его молодой соотечественник, Рая Мартин, чья 4,5-часовая лента (Now Showing) участвовала в "Двухнедельнике кинорежиссеров"-2008. В этом году 25-летний юноша нашумел уже тем обстоятельством, что был включен в каннский портфель сразу двумя фильмами – Манила и Индепенденсия.
Свои среди своих
Процесс культивации и выращивания "своих кадров" можно проследить на многих биографиях (Гаспар Ноэ, Нури Бильге Джейлан, Наоми Кавасэ, Карлос Рейгадас), в том числе и на родном примере. Ленты Николая Хомерики не имеют никакого резонанса в нашей стране (даже в среде профессионалов), но стабильно обращают на себя внимание каннских функционеров. Его короткометражка "Вдвоем" участвовала в студенческой секции "Синефондасьон" и получила премию, полнометражный дебют Девять семь семь прокатился в "Особом взгляде", сюда же угодила вторая картина – Сказка про темноту. Нет сомнения, что при взаимном соблюдении негласного контракта (со стороны каннского любимца это соответствие некоторым ожиданиям европейских интеллектуалов в области мировоззрения и художественной формы), автору обеспечено высокое покровительство. В этом нет ничего скверного, поскольку Канн – колоссальный рынок штучного кино, просеивающий фильмы на предмет не только уникальности послания, но и универсальности языка, ведь фильм надлежит продавать. Поэтому он должен удовлетворять разным менталитетам и содействовать комфортному потреблению мифов (территориальных, политических, эстетических). В нашем случае, это находит выражение в виде экзотического наворота странных интонаций (настолько, что житель России порой может не узнать в российском фильме собственной страны), эстетики диких просторов и загадочного мученичества (в духе представлений о стереотипах кино Тарковского). Так или иначе, в ангажированности главным киносмотром обвиняют многих и многих каннских завсегдатаев. Обвиняют китайцев (представители "шестого поколения" кинематографистов ввиду своей мобильности и раскрепощенности ослабили натяжение между Азией и Европой), иранцев (фильмы клана Мохсена Махмальбафа), выходцев из стран Магриба (их простецкие наблюдения повсеместно попадают на набережную Круазетт под французским флагом, как бы с "чёрного хода"), датчан (за упертую приверженность отмершей "Догме"). 
Обвиняли и нас на рубеже 90-х (за увлечения постперестроечным саморазоблачением), журили американцев (за "проевропейскую" манеру, обусловленную отсутствием фантазии и нарочитым усекновением развлекательности), продолжают ругать хозяев-французов (за то, что они продвигают только собственную копродукцию). Тем не менее, именно французы, возглавляющие фестиваль, способны на неожиданный выбор. Под председательством Луи Маля в безлидерский 1993-й год "Золотая пальмовая ветвь" разделилась между лентами Прощай моя наложница и Фортепиано, которые при всей разности композиции, техники, ритма, были объединены интонацией высокого лиризма. В 1995-м Жанна Моро увенчала "пальмовой ветвью" последний эпохальный рубеж Эмира Кустурицы Андеграунд. В 1997-м жюри Изабель Аджани под гул недовольных отметило две скромные картины - классический "уходящий" образец японской драмы Угорь Сёхэя Имамуры и шедевр Аббаса Киаростами Вкус вишни, ставший апогеем "иранской волны". В последний раз француз (на сей раз Патрис Шеро) возглавлял жюри в 2003-м, который вновь продемонстрировал неочевидный, по-французски изощренный, подход к выбору чемпиона. Слон Гаса Ван Сэнта имел немало противников, особенно в контексте поражения сильнейшего Догвиля, но оказался изрядно тенденциозным событием, который потворствовал французам в их любимой теме "моих университетов". Тетралогия юношеской некоммуникабельности (Джерри - Слон - Последние дни - Параноид Парк), была целиком отмечена вниманием каннских программистов и косвенно обнаруживает связь с национальными "драмами взросления" - Дитя и Класс (оба каннские победители). В этом году на Лазурном берегу вновь будет председательствовать француженка - Изабель Юппер, прима авторского кинематографа и участница рискованных проектов, от которой, несмотря на скопление звездных персоналий на конкурсном пятачке, можно будет ожидать интересных и смелых решений.