ЛЕНТА НОВОСТЕЙ

Исполнилось 75 лет Отару Иоселиани

 



2 февраля 1934 года родился живой классик кино сложноопределимой национальной принадлежности. Отар Давыдович Иоселиани появился на свет в Тбилиси, там же провёл детство, воспитываемый своей матерью (отец, офицер царской армии, был репрессирован) и родственниками. Окончив музыкальное училище будущий режиссер своё высшее образование начал на механико-математическом факультете МГУ, но быстро осознал, что потенциальная работа в оборонном комплексе СССР его не прельщает. Во ВГИКе Отару Давыдовичу повезло с учителями: ими были замечательные советские режиссеры Михаил Чиаурели и Александр Довженко. В это время режиссер снимает свои первые работы: лирический среднеметражный Апрель, в котором иносказательно упрекает своих сверстников в мелкобуржуазности, а также документальную короткометражную работу Чугун, которая играючи наполняет поэзией огромные пространства литейных цехов. В этих лентах четко определяются отношение к действительности молодого режиссера и характерная методология её экранной визуализации.

В Советском Союзе Иоселиани снимает свои лучшие картины: Листопад /1966/, Жил певчий дрозд /1970/, Пастораль /1976/, образовавшие своеобразную недекларируемую трилогию о мечтах, идеалах молодости и непримиримых реалиях жизни. Подтекст картин не был явен, но легко читался - у грузинского киноталанта начался затяжной конфликт с Госкино, который стал одной из причин эмиграции Иоселиани во Францию. На чужбине у режиссера меняется характер повествования, он становится более общефилософским, культурно-рефлексивным. Тем не менее, фильмы режиссера продолжают привлекать внимание как за рубежом, так и на советском и постсоветском пространстве: "французские" картины Фавориты луны /1984/, Охота на бабочек, Истина в вине и другие неизменно становились заметными культурными событиями.

Отношение Отара Иоселиани к Советскому Союзу и России всегда было очевидно неоднозначным, а после известных событий в Цхинвали прямой в высказываниях режиссер впервые занял ярковыраженно враждебную позицию. Резкие высказывания Отара Иоселиани повлекли за собой некое подобие информационной изоляции, тем не менее телеканал "Культура", демонстрируя первоочередную важность культурного контекста, посвящает юбилею Иоселиани цикл из документальной передачи "Острова" и миниретроспективы его работ французского периода:

 
2 февраля в 23:55 - Фавориты луны (Франция - Италия, 1984),
 
3 февраля в 23:55 - И стал свет (Франция – ФРГ, 1989),
 
4 февраля в 23:55 - Охота на бабочек (Франция – Германия – Италия, 1992).

Отар Иоселиани - тот случай, когда лучше человека никто кроме него самого не расскажет. Тем более, что высказывания почтенного режиссера не по возрасту ярки и максималистичны. Синематека предлагает вашему вниманию цитаты из интервью с мастером, раскрывающие особенности его персонального восприятия действительности:

 
О своем ремесле:

Само наше ремесло – очень простое, я могу обучить ему любого человека за два месяца. Но весь багаж, который завещан нам предыдущими поколениями, начиная от тех, кто строил пирамиды, и того, что было создано Леонардо, Микеланджело, – все это является необходимым багажом, который составляет фон нашей профессии.

 
О мотивах, побуждающих делать авторское кино:

Ну, во всех случаях, если ты хочешь снимать такое кино — это болезнь. Надо снимать. Ты ничего на этом не заработаешь, но снимать надо.

 
О влиянии запретов на творчество:

Наверное, весь секрет и прелесть объяснения в том, что чем сильнее запрет, тем веселее с ним бороться.

 
О подготовке к съемкам:

Я рисую каждый свой фильм от первого кадра до последнего. Более того, прорисовываю весь подготовительный процесс - расстановку камер, передвижения актеров по съемочной площадке. Не записываю словами в блокнот, а, как неграмотный, все расписываю штрихами, знаками, силуэтами.

 
Об особенностязх работы с актерами:

Я стараюсь, чтобы актёры не читали сценарий. Прочитав сценарий, они видят какую-то перспективу своей роли, что мне совершенно не нужно...

 
Об идеальном зрителе:

Мой зритель в принципе такой же, как я сам. Не хочу делать реверансов тем, кто в своем простодушии не читает книг, не разбирается в живописи, не слушает классическую музыку. По-моему, невозможно себе представить, что на мой фильм придут торговцы с Тишинского рынка. Пусть меня обвинят в снобизме, но мне кажется, что необразованный человек не способен понять смысл и красоту даже таких простых, на первый взгляд, стихов Пушкина, как вступление к поэме "Руслан и Людмила": "У Лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том".

 
О кинематографе в целом:

Роль кинематографа, к сожалению, разрушительна. Потому что во времена советского кинематографа, было около трех тысяч кинематографистов, профессионально занимающихся своим делом. Из них, если вы на пальцах двух рук насчитаете приличных людей, вы будете молодцами. Это означает, что эта публика изначально, заведомо, по роду своего занятия гораздо более коррумпирована, чем вы, журналисты. Журналисты коррумпированы, это всем известно, потому что это вторая древнейшая профессия. Ну, а кинематографисты – это третья. Недавно возникшая, но третья. Самая мерзкая и самая услужливая.

Кинематограф - это изобретение мерзкое. Потому что греховное. Когда в театре идет действие, оно кончается - и все, следа не остается. Остается мысль о том, что было с принцем Датским, как он пытался выяснить, где ложь, а где правда. Кинематограф обладает одной странной особенностью: он фиксирует вещи, которые можно повторять бесконечно. Все время одно и то же. И ничего другого. Не происходит никакого дыхания жизни актера на сцене, или дыхания мысли автора. Все механически происходит, и будет повторяться миллион раз.
 
О современном кинематографе и своей роли в нём:

Насчет того, что происходит в кино сегодня: есть одна очень древняя схема – миф о непобедимых героях. Если ты сегодня начал смотреть какой-нибудь американский фильм, ты можешь совершенно не переживать, потому что ты твердо знаешь, что все кончится победой. Никто никогда не пострадает, никто никогда не помрет, а если помрет, то всегда мерзавец. Это основано на очень древнем мифе. Схемой послужила эпопея, спетая Гомером. Одиссей Хитроумный вышел в итоге победителем из всех перипетий. А фильмы, которые я снимаю, – это о том, что было после.

 
О глобальных целях:

Знаете, чего я хотел бы достигнуть? Чтобы количество людей читающих, думающих, ходящих в музеи и смотрящих кино было не так убого, как сегодня.

 
О надеждах на молодое поколение:

У меня есть какая-то надежда на молодое поколение, которое терпеть не может своих родителей. Это очень важный факт. Которые прекрасно знают, кто они такие и, может быть, по их стопам не захотят пойти, если не будут вынуждены.

 
И о достижениях молодых кинематографистов:

А что нынешние молодые люди делают для своих же сверстников в кино? Про то, как он не любит папу, как мама хочет разводиться, как сосед сожительствует с его сестрой и как он поэтому переживает и бьет стекла соседу. Или же про то, как они колются. Где достают героин, как именно это происходит и как их арестовывают. Ничего настоящего в этом нет, потому что лишено даже тени метафизики. Извини за слово "метафизика", ну, скажем, мускулатура мысли. Шприц, который американская макаронная индустрия вспрыснула в сознание, подействовал. Все под этим наркозом. И вся эта киношка по-прежнему именуется кинематографом и национальным достоянием.

 
О любви к дождю:

Иногда светит солнце, иногда идет дождь. Просто когда идет дождь, то это очень приятно, это чисто подсознательно. Это все, что нас окружает.

 
О личном опыте и старшем Бондарчуке:

Я никогда не снимаю фильмы о себе. Но, глупо, наверное, отказываться от личного опыта. Глупости совершал Бондарчук. Разве его дело снимать "Войну и мир"? Что он в этом понимает? Ничего.

 
О склейках и Тарковском:

Мы, например, с Андреем Тарковским соревновались, кто в фильме сделает меньше склеек. Он дошел до 220 - по-моему, в "Сталкере". Потом сделал еще меньше в "Жертвоприношении". А я сделал 163 в последнем фильме! И последние три склейки меня просто раздражают. Могло быть 160. Против 800-1200 в любом нормальном фильме, сегодня существующем.

 
Об отношении к экраниациям:

Из рук вон плохо трогать, например, Михаила Афанасьевича Булгакова. Всё что он хотел сообщить миру, он сообщил, теми средствами, которые были ему органичны. И никакой трактовке он не подлежит. Так я думаю. Если какая-нибудь дрянная книжонка, то можно, наверное. Ну, тогда зачем она нужна, эта книжонка. И сам придумаешь. Тоже мне - бином Ньютона.

 
О причинах эмиграции во Францию:

Дома это означает - как раньше. Скажем так... Как я уехал? У меня возник глубокий конфликт с Центром, так это теперь называют, с Госкино, с официальной пропагандистской машиной. Что бы я им ни притащил, все мои сценарии отвергались. А на уступки пойти я не мог. Поэтому они с удовольствием меня отпустили. Это тоже на них давило, что столько лет я не работаю, а у них все спрашивают: "Почему он не работает?" Они не знали, что отвечать. "Думает", - они говорили. Ну, да - год думает. Восемь лет же нельзя думать.

 
Об избранной форме повествования:

Во Франции у меня нет необходимости избегать цензуры, но я по-прежнему продолжаю снимать притчи. Это удобно, ёмко и ближе к философствованию. Притча – это близкий моему сердцу метод, который я привез из Грузии. Это очень древняя форма выражения мысли. Всеобъемлющая модель, охватывающая целую гамму явлений.

 
О большевиках и жажде наживы:

Знаете, я вам скажу такую штуку. Хамство — заразительно. Вот утонченность и хорошее воспитание — менее заразительны, чем хамство. А прожить 70 лет под большевиками — это дает свои результаты, неминуемо. В детстве я был окружен соседями, кто бы они ни были — сапожники, плотники, булочники — это были совсем другой категории люди. А так как везде появилась жажда наживы — везде, это мировая язва, — то и люди изменились.

Установите Flash Player для отображения.


 
О грузинском кино сегодня:

Его просто не осталось.

 
О перспективе снимать Грузию наших дней:

Снять фильм в Грузии было бы для меня очень болезненно сейчас. Рухнул целый мир, который я помню и к которому я привязан. И появились люди, не помнящие родства. Появились люди, не помнящие своего прошлого, не знающие его. Зараза меркантилизма и эгоизма проникла в ту среду, которая никогда ничего подобного не знала. Для меня будет очень болезненно снимать в Грузии, потому что я буду вынужден делать фильм об этом. И процесс это не очень лёгкий. И, знаешь, это всё-таки упрёк. А упрекать - дело неблагодарное. И, главное, инструментом упрёка ничего добиться невозможно. Это безнадёжное занятие. Процесс будет болезненный... Нужно очень сильно подумать. Откровенно говоря, я даже не знаю как это всё делать.

 
О Москве:

Это — ужас. Остались, конечно, какие-то уголки в этом кошмаре.

 
О событиях в Цхинвали:

Бомбежка Цхинвала русскими силами осуществлена. Или кем-то неизвестным — их "парамилитарными" силами, которые они вооружили. Эти люди носили белые повязки и грабили мирных жителей.

 
О текущем отношении к России:

Я отличаюсь от Кикабидзе тем, что никаких орденов ни с одной, ни с другой стороны не получал. А вы не можете мне вправить мозги, потому что вы ничего не понимаете!.. И оставьте меня в покое! Мира у нас с Россией никогда не будет!.. Если раньше мы испытывали к ней презрение, сейчас возникла ненависть. Это очень серьезно. Поэтому живите с русскими, как вам угодно. Целуйтесь с ними и говорите, что НАТО — это опасно, а Россия — это безопасно. Но возврат к прежнему невозможен! Двести лет терпения и презрения кончились!