Симптомы перемен?

Ян Левченко

Я. Л.: А слово "власть" Вы сознательно не упортребляете?

А.Т.: Я сказал "элита". У нас это практически синонимы. Скажем, наша олигархия формально властью не является, но фактически состоит с ней в гармоничном симбиозе. Так вот. На премьере Обитаемого острова зал взрывался хохотом и аплодисментами аккурат в тех местах, которые наиболее явно напоминают современную Россию. После премьеры я с чувством пожал Федору Бондарчуку его сломанную руку. То же самое, хотя и в меньшей степени, касается фильма Стиляги. По идее, фильм этот аполитичен, как были аполитичны реальные стиляги. Но это свойство не мешало им противопоставлять себя всему тогдашнему обществу. Они не рефлексировали по поводу диссидентства, антикоммунизма и тому подобного, но видели, что советская жизнь скучна и мрачна. А им хотелось кайфа и веселья. Я уверен, что эмоциональный протест стоит политического протеста. Потом то же самое повторилось во времена хиппи. Я знаю, о чем говорю – был и хиппи, даже своего рода протопанком, то есть прошел все стадии становления нашей альтернативной культуры. Разве что за исключением стиляг, потому что родился в 1955 году, когда движение находилось в зените. Тем не менее, о них я тоже кое-что знаю. Им посвящена одна из моих книг. Тодоровский в своем фильме очень ярко показал, как эти прекрасные отщепенцы противостояли унылому большинству. Возможно, авторы не имели в виду ничего крамольного. Они люди не очень политизированные, несмотря на то, что Федя – член политбюро партии "Единая Россия". Они просто выступили от себя, то есть честно. Я знаю, что у всяких скучных ребят есть к ним масса претензий. Дескать, во времена стиляг все было не так. Действительно, у стиляг не было своей музыки и своих песен. Они устраивали свой досуг исключительно под американскую джазовую музыку тридцатых, сороковых и начала пятидесятых годов. "Chatanooga Chou-chou", больше ничего. Ну, частушки у них еще были: "Москва, Калуга, Лос-АнджелОс объеднились в один колхоз". Не было у стиляг своего творчества. После них не осталось ничего, кроме пластинок "на ребрах". И то, что в картине Тодоровского хиты русского рока восьмидесятых вдруг взяли и трансформировались в песни и танцы стиляг, вышло очень органично. Меня восхитила сцена комсомольского собрания. С одной стороны, я вспомнил свои подростковые годы, когда меня два раза исключали из пионеров, причем в очень похожих обстоятельствах. С другой стороны, я мгновенно почувствовал этот мощный антигосударственный посыл. Когда серая студенческая масса подпевает комсомольской девице, солирующей "Скованные одной цепью", тут же вспоминаются их нынешние преемники – "Наши" и прочие несчастные, осененные свиным рылом Ивана Демидова. Кстати, я думаю, что именно эти фильмы – Стиляги в большей степени, Обитемый остров в меньшей – стоило бы везти на международные фестивали и даже номинировать на иностранный "Оскар". У них гораздо больше реальных шансов, чем у каких-нибудь Утомленных солнцем-2, которые будут туда неминуемо засланы. Будь я западным прокатчиком, я бы с довольным урчанием взялся катать Стиляг. Они достойны этого в тысячу раз больше, чем Ночной дозор...

Я. Л.: Но награды на евроепейских фестивалях получают фильмы вроде Все умрут, а я останусь, тогда как Тодоровский, сделавший кино в духе Вокруг вселенной и Любовь и сигареты, находится далеко за пределами этого тренда...

А.Т.: А я и не говорю о фестивалях! Ни в Каннах, ни даже в Венеции у таких фильмов нет и не может быть никаких шансов! Там, естественно, будет фигурировать что-то неореалистичное и малосмотрибельное. Хотя я признаю, что Русалка и Шультес представляют русский артхаус с достойной стороны. В отличие, кстати, от фильма Германики. Я здесь говорю о коммерческом прокате. Поэтому я сравнил эти фильмы не с Возвращением Звягинцева, а с Ночным дозором, который единственный прошел за последние годы по западным кинотеатрам. Вторым, третьим или десятым экраном. Больше ничего не было. Остальное – клубный прокат.

Я. Л.: Несколько лет назад американские газеты писали, что вот, дескать, в снобских кинотеатрах идет очередной русский фильм, называется Ночной дозор. Русский – значит авторский, сложный, артхаусный. Рамка восприятия русских фильмов остается неизменной. Если уж говорить о прокате, то, скорее, логично вспомнить Изгнание Звягинцева – это занудство хотя бы отбило деньги, вложенные западными продюсерами. Наши не вкладывали.

А.Т.: Ночной дозор, квалифицированный как артхаус, – это, конечно, смешно. Я вам скажу, что Брат Балабанова там тоже шел как артхаусный фильм. И это мне уже более понятно. Если у нас это было воспринято как национально-возрожденческое и духоподъемное заявление, то в лондонском клубе ICA, где я присутствовал на показе, его приняли за маргинальный жест. Одни посчитали его манифестом русских подпольщиков-неонацистов, другие, наоборот, решили, что это сняли оппозиционные либералы. Фильм, который у нас был квалифицирован как мейнстрим, у них прошел как андеграунд.

Я. Л.: Видимо, в Лондоне адекватно распознали постмодернистскую ухмылку Балабанова....

А.Т.: Да. Но и с Ночным дозором на самом деле логично. При желании его можно изучать как такую концептуальную вещицу.

 

О крахе попсы

Я. Л.: В последние годы уже затихают разговоры о том, что массовая культура России полностью капитулировала перед поп-форматом, что возможностей реализации альтернативных проектов почти не осталось, что неформатный артист редко может себя проявить, если он не завоевал себе места под солнцем в более ранние годы. Все к этому привыкли. И вот мир вступил в полосу кризиса, который уже начал сказываться на развлекательной индсутрии.

А.Т.: Я склонен выводить феномен нашей попсы не столько из медийных, сколько из экономических факторов. Медиа – это всего лишь бур, которым сверлят голову потребителю. Работает этот инструмент на деньгах. Никакой другой мотивации нет. В последние годы Россия – в основном Москва – незаслуженно богатела. Шальные деньги заставляют мутировать как отдельного человека, о чем замечательно написал Пелевин в одной из новелл своего недавнего сборника "П5", так и общество в целом. Отсюда – абсурд, мутация, уродство, которые проявляются на всех уровнях. В том числе, в культуре. Логично, что СМИ, мыслящие исключительно в терминах коммерции, раскручивают тех, кто предлагает за свою раскрутку деньги. Артисты, выходящие с конвейера "Фабрики звезд", немедленно становятся клиентами агентств, устраивающих корпоративные вечеринки. В России неважно, сколько продано носителей с записью. И не так уж важно, сколько сыграно концертов. Открывание рта под фонограмму на корпоративном празднестве – вот главный доход попсового артиста, будь то "Рефлекс", "Корни" или прочие "Сливки". До последнего времени ушлые продюсеры всей этой братии жили очень хорошо. Сейчас денег стало меньше. У кого-то они кончились совсем. А значит, их стали считать. Это автоматически означает – думать о качестве, думать о том, чтобы было не стыдно. Как следствие, эксцессивные явления исчезают, а качественные артисты остаются. Такова общая тенденция.

Я. Л.: Может ли произойти приток ресурсов из андеграунда?

А.Т.: Думаю, нет. Я вообще не очень переживаю за его судьбу. Наш андеграунд не очень-то интересен. Сказать, что там сейчас копошится могучая кучка гениев, как это было в начале 1980-х, нельзя. Есть хорошие ребята, которые себя прекрасно чувствуют. В те времена у андеграунда не было другого выхода, как давать квартирные концерты или тусоваться в ленинградском рок-клубе, бывшем под колпаком у местного КГБ. Сейчас у них имеется масса возможностей. В одной Москве несколько десятков клубов, в Питере чуть меньше, есть места и в регионах. Ребята дают концерты, ездят на Украину и даже в Белоруссию. А самое главное, что у них есть интернет, посредством которого они могут заявить о себе по всему земному шару. Так что андеграунд в полном порядке. Кризис вряд ли улучшит медийное положение нашего андеграунда. Я не думаю, что Пахом или группа "Барто" начнут вылезать на телевидение и радио. И не думаю, что им это надо. Равно как не думаю, что какие-нибудь Animal Collective будут с радостью светиться на MTV и даже Arte. Свою очистительную роль в эпоху кризиса сыграет мейнстрим.

Я. Л.: А чем вообще объясняется закономерность, что, когда денег много, качество вытесняется попсой, а когда мало, то оно вновь начинает играть какую-то роль?

А.Т.: Когда денег много, все равно, как их тратить. У человека сносит крышу. Год назад корпоративный концерт делался следующим образом. В ивент-агентство звонит человек из инвестиционной компании "Четверка-монолог". "У нас тут будет десятилетие компании. Нам надо бы звезд. Лучше всего Аллу Пугачеву. Нет? Ну, тогда Киркорова. Попробуете? Короче, кого-то из них и еще этих... которые в телевизоре каждый день". Как правило, у агентств есть договора со всякими "Фабриками" и "Корнями". Если их встроить нужным образом в программу, можно получить двойной гонорар. С одной стороны – проплата заказчика. С другой – откат от стороны исполнителя. То есть от продюсерского центра какого-нибудь. Заказчикам все равно. Их равнодушие исчезает, как только приходится затягивать пояса.

Я. Л.: В заключение – вопрос, интересующий лично меня. Что Вы думаете о шансоне? У меня это не вызывает никаких эмоций, которые я привык связывать с потреблением искусства. Но как только я пытаюсь разглядеть в нем нечто концептуальное, мне тут же начинает казаться, что это наш аналог блюза. Ничего ведь другого нет...

А.Т.: Я могу подтвердить, что это единственное укорененное явление в поп-музыкальной культуре нашей страны. Я сейчас пишу очередную книжку для издательства "Амфора", называется "Поп-лексикон". Мне там надо каким-то образом отражать нашу музыкальную реальность, а она вся вторична. И русский рок, и, тем более, попса. А шансон – нет, это наше родное, и оно имеет свои социальные причины и следствия. Я отношусь к этому явлению с пониманием и даже с каким-то странным уважением. Но сам слушать не буду. Это не моя история. И к тому же, очень противно.

 

Расспрашивал Ян Левченко.