ОБЗОРЫ
Выдерживать паузу (к юбилею Терренса Малика)
В последний ноябрьский день исполнилось 65 лет самому молчаливому режиссеру американского кино. За три с лишним десятилетия в профессии Терренс Малик снял четыре полнометражных фильма и гарантированно выпустит пятый. Он практически не дает интервью и не появляется на публике.
В России аналогичными темпами работы отличается Алексей Юрьевич Герман, но сравнивать его с Маликом не вполне корректно. Причины их медлительности в корне различны. Что бы о США ни говорили, это все-таки свободная страна, для которой преданность искусству вопреки минимальному здравому смыслу – это непереводимая игра слов. Они всерьез интересуются, почему почти весь прошлый век мы позволяли так над собой издеваться, после чего разводят руками: одно слово – русские. Вместе с тем, со временем советская репрессивная машина обнаруживает общие черты с рыночными механизмами. Только вместо денег идеология. Это общее место. При капитализме тоже не забалуешь. Самореализация – чистая роскошь. Делать надо, что говорят. Хоть не убивают в прямом смысле, как у нас еще не так давно водилось, и на том спасибо. Но Малик соразмерен Герману в чем-то более важном, чем конфликтность в отношении господствующего порядка. В двух словах это можно свести к метафоре Страшного суда. Они оба о нем никогда не забывают, и на суету не размениваются. Когда уже теряющему связь с реальностью Антонио Гауди указали на то, что многие фигуры на крыше Собора Святого Семейства в Барселоне не видны ни с какой точки, он искренне изумился и ответил, что адресовал свое послание ангелам небесным. Кино – материя более приземленная, но Малик и Герман приближаются именно к такому стандарту.
В России аналогичными темпами работы отличается Алексей Юрьевич Герман, но сравнивать его с Маликом не вполне корректно. Причины их медлительности в корне различны. Что бы о США ни говорили, это все-таки свободная страна, для которой преданность искусству вопреки минимальному здравому смыслу – это непереводимая игра слов. Они всерьез интересуются, почему почти весь прошлый век мы позволяли так над собой издеваться, после чего разводят руками: одно слово – русские. Вместе с тем, со временем советская репрессивная машина обнаруживает общие черты с рыночными механизмами. Только вместо денег идеология. Это общее место. При капитализме тоже не забалуешь. Самореализация – чистая роскошь. Делать надо, что говорят. Хоть не убивают в прямом смысле, как у нас еще не так давно водилось, и на том спасибо. Но Малик соразмерен Герману в чем-то более важном, чем конфликтность в отношении господствующего порядка. В двух словах это можно свести к метафоре Страшного суда. Они оба о нем никогда не забывают, и на суету не размениваются. Когда уже теряющему связь с реальностью Антонио Гауди указали на то, что многие фигуры на крыше Собора Святого Семейства в Барселоне не видны ни с какой точки, он искренне изумился и ответил, что адресовал свое послание ангелам небесным. Кино – материя более приземленная, но Малик и Герман приближаются именно к такому стандарту.
На редких своих фотографиях Малик позирует, главным образом, в ковбойской шляпе. Многие думают, что он простой парень из Техаса. Это и так, и не так. Родился Малик в Оттаве, но не в той, что является столицей соседнего государства. Городок этот значится на подробной карте штата Иллинойс и разделяет судьбу других, более увесистых ремейков мировой истории – Мемфис, Теннеси; Санкт-Петербург, Флорида; Париж, Техас… Отец Малика служил управляющим в нефтяной компании, и семья ездила по сырьевым районам. Сначала была Оклахома, потом Техас, где юноша и закончил школу. Несмотря на большие способности к наукам, он с раннего возраста трудился на нефтяных промыслах, выполняя самую разнообразную работу. Отец его был настоящим корневым протестантом – из тех, что стеснялись достатка и обеспечили Америке послевоенное просперити… Затем был период студенческих путешествий, научная и журналистская работа, мощный старт в кино, экзистенциальные драмы и борьба с собой, вновь карьера интеллектуала и возвращение в кино на новом витке разочарований – в том числе, их тонкого и умелого использования. И – долгая счастливая жизнь в Остине, штат Техас. Та, что продолжается там до сих пор, течет параллельно интеллектуальной биографии и рассчитана на долгое дыхание. Во всяком случае, пример Джерома Дэвида Сэлинджера, с которым часто сравнивают Малика и которому в новогоднюю ночь исполнится 90 лет, очень вдохновляет.
В 1961 году Малик – для этого важно быть "из хорошей семьи" – поступает в Гарвард. Он изучает философию под руководством Стэнли Кейвелла, доныне здравствующего классика, небезуспешно применявшего приемы аналитической философии на материале искусства и пытавшегося примирить строгую англоязычную традицию с темным словотворчеством Мартина Хайдеггера. Самая известная книга Кейвелла – "Притязания разума" (The Claim of Reason, 1971). Малик застал ранний период формирования Кейвелла как мыслителя и принимал участие в обсуждении материалов будущей книги "Должны ли мы иметь в виду то, что говорим?" (Must We Mean What We Say?, 1968). В 1965 году Малик прошел курс, получил диплом с отличием и вступил в старейший клуб американских выпускников Phi Beta Kappa (аббревиатура греческого афоризма "Любовь к мудрости есть светоч жизни"). С этим багажом он отправился в британский Оксфорд и легко пробился в семинар Гилберта Райла, который к этому времени был одним из самых авторитетных представителей "философии обыденного языка", комментирующей отражение ментальных операций в повседневном общении. Славу Райла составила книга 1949 года "Понятие сознания", в пух и прах разносящая словесные подмены и следующие из них смысловые искажения в работах Рене Декарта. Амбициозный американец Малик застал Райла консервативным редактором ведущего философского журнала "Mind", а не интеллектуальным террористом, каким его себе восторженно представлял. Они быстро поругались. Точнее, ругался Малик – Райл его, надо полагать, вскоре позабыл. Докторская диссертация о понятии "реального мира" у Серена Кьеркегора, Мартина Хайдеггера и Людвига Витгенштейна так и не была защищена. Тем не менее, мощного старта карьеры хватило на то, чтобы устроиться преподавателем философии в Технологический институт Массачусетса в Бостоне, студенты которого получают лучшие предложения со всего мира задолго до выпускных испытаний. Малик выпустил свой перевод работы Хайдеггера "О сущности основания" (1929, Vom Wesen des Grundes) и начал охладевать к академической карьере. Благодаря хорошим связям он все больше пишет в журналы для образованной публики – "Ньюсуик", "Лайф", "Нью-Йоркер". Ведет колонки, точит стиль, превращается в классного публициста.
Устроиться в Америке интеллектуалу без ученой степени, пусть и поссорившемуся с видным философом современности, не просто трудно – иногда это происходит ценой радикальной смены деятельности. В 1969 году, одновременно с публикацией перевода Хайдеггера в издательстве Северо-Западного Университета в штате Иллинойс, Терренс Малик все же получает степень магистра изящных искусств в голливудской киношколе. Причину столь внезапного поворота он не объяснил до сих пор. Философы, страждущие переквалифицироваться в режиссеров, с тех пор знают, что это возможно. Выпускная короткометражка Лэнтон Миллз выявила внимательно-ироничного зрителя вестернов, пытающегося визуально воплотить диковатую и притягательную натурфилософию Америки (Генри Торо, Ральф Эмерсон). Большинство интеллектуалов американского кино виртуозно работают с массовыми клише, странным образом сочетая проникновенность и бесцеремонность, экспрессивность и рафинированность. Уже скоро Малик заставит говорить о себе, вторгшись на территории Артура Пенна, Роберта Олтмана и Питера Богдановича. Правда, еще какое-то время поработает рерайтером сценариев – такая школа ему, всегда думавшему о точности передачи значения, а не о тонкостях стиля, окажется на пользу.
В 1973 году вышли Пустоши. Слово Badlands следует переводить именно так, оставляя возвышенный буквализм "Опустошенные земли" тем, кто не знает о существовании поэмы Томаса Стернза Элиота Wasteland, переведенной на русский как "Бесплодная земля". Малик выкопал хлесткое название из памяти шотландских переселенцев. Средний Запад может навевать еще больше уныния, чем вересковые пустоши на север от Глазго, воспетые мистификатором Джоном Макферсоном и эпигоном романтизма Робертом Луисом Стивенсоном. Этот поразительный фильм, сюжетно продолжающий линию Бонни и Клайда, сделан так, будто Малик до этого только и делал, что смотрел кино об американской глубинке. Но этого быть не могло, потому что впервые литературное эстетство в духе Уильяма Фолкнера и Шервуда Андерсона было перенесено на экран лишь в 1971 году, когда Питер Богданович снял Последний киносеанс, превратив пыль провинциального городка в пепел древней империи. Просто Малик точно знал, что хочет сказать. У него никогда не было дефицита интуиции и самоуверенности. Философ всегда помышляет себя чуть выше обыденного знания, особенно, если настаивает, что не отличается от других. Тезис этого фильма ясен – незаурядный человек, лишенный каких-либо моральных запретов, прекрасен, как природа, и столь же чудовищен. Ему неведомы душевные переживания, он углублен в мир инстинктов, догадок и телесной чуткости. Им можно любоваться, но не всякий готов к его бесчеловечности…
Юноша Кит, вызывающе похожий на Джеймса Дина, работает мусорщиком в маленьком городке. Он сексуально гнусавит, носит ковбойские сапоги из крокодиловой кожи и джинсы, туго обтягивающие скульптурные интимности. Это злодейски притягательная, на грани иронии, роль Мартина Шина, уготовила ему путь одной из главных звезд "умного" американского кино 1970-х. Кит знакомится с веснушчатой нимфеткой Холли, которая живет с угрюмым папой и не помнит давно умершую маму. С этим характером, в свою очередь, справедливо связывают начало карьеры Сисси Спейсек (в дальнейшем – фильмы Брайана де Пальмы, Коста-Гавраса, Дэвида Линча). Недолгий период ухаживания, смена работы (карьерный рост от мусоровоза до скотобойни), объяснение с отцом девушки и провинциальная тоска подталкивают Кита к осознанию безнадежности своего положения. Убив сурового папу, молодой человек сажает перепуганную, но по уши влюбленную девицу в старый "Крайслер", и перед ними разворачивается карта обреченного бегства. За спиной у парочки догорает дом – Малик долго и задумчиво показывает, как ветер листает пожираемые пламенем ноты на ревущем от жара фортепиано. Преступники недолго скрываются в близлежащем лесу, наивно полагая пересидеть переполох. Не тут-то было – привлеченные размерами суммы, объявленной за поимку беглецов, местные фермеры выходят на охоту. Кит хладнокровно убивает их и отправляется с возлюбленной дальше. В отличие от Бонни и Клайда, банды Гриссомов, "кровавой мамаши" и других героев американской уголовной истории, они не грабят банки и лишены спортивного восторга убийства. Им, собственно, непонятно, что нужно. Возможно, ничего. Это чистая воля к смерти за неимением более пристойных способов прожить свою жизнь. Их любовь застрахована от пошлости, их дух свободен. Но им не отпустят грехи. Потому что такая свобода слишком легко достается.
В 1973 году вышли Пустоши. Слово Badlands следует переводить именно так, оставляя возвышенный буквализм "Опустошенные земли" тем, кто не знает о существовании поэмы Томаса Стернза Элиота Wasteland, переведенной на русский как "Бесплодная земля". Малик выкопал хлесткое название из памяти шотландских переселенцев. Средний Запад может навевать еще больше уныния, чем вересковые пустоши на север от Глазго, воспетые мистификатором Джоном Макферсоном и эпигоном романтизма Робертом Луисом Стивенсоном. Этот поразительный фильм, сюжетно продолжающий линию Бонни и Клайда, сделан так, будто Малик до этого только и делал, что смотрел кино об американской глубинке. Но этого быть не могло, потому что впервые литературное эстетство в духе Уильяма Фолкнера и Шервуда Андерсона было перенесено на экран лишь в 1971 году, когда Питер Богданович снял Последний киносеанс, превратив пыль провинциального городка в пепел древней империи. Просто Малик точно знал, что хочет сказать. У него никогда не было дефицита интуиции и самоуверенности. Философ всегда помышляет себя чуть выше обыденного знания, особенно, если настаивает, что не отличается от других. Тезис этого фильма ясен – незаурядный человек, лишенный каких-либо моральных запретов, прекрасен, как природа, и столь же чудовищен. Ему неведомы душевные переживания, он углублен в мир инстинктов, догадок и телесной чуткости. Им можно любоваться, но не всякий готов к его бесчеловечности…
Здесь впервые и, похоже, навсегда утвердился гипнотический визуальный стиль Малика. У него есть лишь один конгениальный коллега – Вернер Херцог, также преклоняющийся перед величием природы и над ее способностью неизменно превращать в перегной любые достижения цивилизации. Отсиживаясь невдалеке от родного городка, Кит и Холли живут жизнью "юных следопытов" – строят дом из веток и листьев, ставят заслоны и копают хитроумные ловушки. Это отчасти инфантильная, отчасти очень мудрая игра, которой не предавались "влюбленные убийцы" американского кино ни до, ни после. Когда Малик снимает автомобиль, лавирующий между сгустками перекати-поля и оставляющий за собой две пыльные трассы, совершенно все равно, кто в нем сидит. Тут и машина нужна только для того, чтобы в кадре была точка отсчета пространственной перспективы, бесконечной равнины, распахнутой вперед и вверх от каждого камня, принесенного сюда ветром времени. Герои постепенно поглощаются этим величием, замирают в нем подобно отпечатку реликтового животного в толще каменной породы. И лишь человеческая, слишком человеческая повседневность возвращает их назад – в мир информации, судов, наказаний, малых величин. Неслучайно эпический убийца Кит, взявший на себя всю вину и отпускающий несовершеннолетнюю Холли на поруки ее школьному учителю, весело раздает сторожащим его солдатам свои вещи. Это жест знаменитости, дарящей фетиши поклонникам: давай, держи зажигалку, эй ты, из Юты, расческа нужна? Задержание и наказание превращает Кита в звезду, хотя они с Холли почти прорвались "ну ту сторону" по завету Джима Моррисона. И без всяких наркотиков.
Визуальную феерию, самодостаточное любование пейзажем продолжил вышедший через пять лет фильм Days Of Heaven, который переводят и как Райские дни, и как Дни жатвы. Верно и то, и другое. Одно оценочно, другое содержательно. С этой картины началась большая карьера Ричарда Гира. Здесь он играет молодого чикагского рабочего, уехавшего на Запад после случайного убийства в драке. Первое время нанявшийся батраком, да только основательно испорченный городом пролетарий вообще не может понять, куда попал. Перед ним и его подругой разворачиваются бескрайние поля, слоистые равнины со стадами бизонов, кровавые закаты, безбрежное небо, танец луговых трав под ветром. Все во втором фильме кончается так же плохо, как и в первом, но природа, к заслугам которой подмывает отнести даже величественную сельскую усадьбу, которой любуется оператор Нестор Альмендрос, предсказуемо побеждает. Люди – ничто, ландшафт – все. Малик в этом убедился и помимо своих эстетических предпочтений. На съемках он вдрызг рассорился почти со всеми. В первую очередь – с продюсерами и хозяевами студии, которые ни в какую не хотели понимать бесконечного деревенского сидения в ожидании нужного цвета неба. Малик говорил в ответ, что они у себя в городе такого не видели никогда и даже вслух кого-то пожалел. В результате фильм получился почти лишенным действия, что для любого проката равносильно самоубийству. Болезненный провал имел четкие последствия – Малику перестали давать деньги. Он вернулся в журналистику и начал преподавать философию на материале визуальных искусств. В 1970-е эта мода только набирает обороты, и эксцентричного практика с прекрасной философской квалификацией радостно принимает к себе университет Остина, штат Техас.
Наверное, так бы оно и продолжалось, если бы во второй половине 1990-х не поползли слухи о том, что "профессор" вернулся. Грандиозный военный эпик Тонкая красная линия вышел в 1998 году, хотя снимался урывками почти все десятилетие. Участники блистательного актерского состава – Ник Нолти, Вуди Харрельсон, Джон Траволта, Шон Пенн, Эдриан Броуди и др. – согласились сниматься за гроши, из одного лишь уважения к репутации маэстро. Он довел работу до конца и доказал, что может взять любую высоту. Убийственно выглядит подчеркнутое "чувство локтя" в батальоне морской пехоты, высадившейся на Соломоновых островах в Гуадалканале в ноябре 1942 года. Солдаты погибают один за другим, и им ужасно не хочется друг с другом расставаться. Ни разу не показанные японцы бьют их, как куропаток, а они все продолжают рассуждать об индивидуальном счастье. В этом, по Малику, и состоит конфликт выморочного, хотя и успешного американского общества, со всем остальным миром. Попадая в чуждую атмосферу, продукт американской демократии тут же разлагается, каким бы молодцом он ни был в своем инкубаторе. И так же, как Вернер Херцог в снятом десять лет спустя Спасительном рассвете, Малик с грустью показывает дивный мир, который люди пачкают железом и кровью. И даже трава сворачивается от прикосновения грязного пальца, привыкшего нажимать на курок…
Фильм стал сенсацией задолго до выхода и, несмотря на почти трехчасовой хронометраж, имел ощутимый успех. Многие вспомнили Апокалипсис сегодня Френсиса Копполы и посетовали, что тогда его не распробовали. Многие порадовались за Малика, получившего свои "Оскары". Почему-то хотелось, чтобы он ушел снова, хотя аналогия с Сэлинджером, приставшая к тому времени намертво, ни к чему его не обязывала. Он так и рассудил. В 2005 году вышел Новый мир – экранизация полулегендарного сюжета о первом поселении англичан на берегах Америки. Столь же герметичная, тягучая, медитативная картина, почти курящаяся мифологическим фимиамом, впервые заставила говорить о том, что Малик может и надоесть со своим упорным зависанием на травах, деревьях, закатах и морских берегах. Что ж, таковы издержки соблазна, который оказался сильнее режиссера. А может, ему еще хочется выразить нечто такое, чего никогда не удастся сказать в колонке журнала "Нью-Йоркер". Сейчас завершается постпродукция картины Древо жизни. Это не менее грандиозный проект. Американский извод поэтического кино. Высокобюджетный Параджанов. Черт знает что. Бессмысленно гадать – надо ждать и смотреть. Отдаваться взгляду. Малик больше ничего и не требует…
Визуальную феерию, самодостаточное любование пейзажем продолжил вышедший через пять лет фильм Days Of Heaven, который переводят и как Райские дни, и как Дни жатвы. Верно и то, и другое. Одно оценочно, другое содержательно. С этой картины началась большая карьера Ричарда Гира. Здесь он играет молодого чикагского рабочего, уехавшего на Запад после случайного убийства в драке. Первое время нанявшийся батраком, да только основательно испорченный городом пролетарий вообще не может понять, куда попал. Перед ним и его подругой разворачиваются бескрайние поля, слоистые равнины со стадами бизонов, кровавые закаты, безбрежное небо, танец луговых трав под ветром. Все во втором фильме кончается так же плохо, как и в первом, но природа, к заслугам которой подмывает отнести даже величественную сельскую усадьбу, которой любуется оператор Нестор Альмендрос, предсказуемо побеждает. Люди – ничто, ландшафт – все. Малик в этом убедился и помимо своих эстетических предпочтений. На съемках он вдрызг рассорился почти со всеми. В первую очередь – с продюсерами и хозяевами студии, которые ни в какую не хотели понимать бесконечного деревенского сидения в ожидании нужного цвета неба. Малик говорил в ответ, что они у себя в городе такого не видели никогда и даже вслух кого-то пожалел. В результате фильм получился почти лишенным действия, что для любого проката равносильно самоубийству. Болезненный провал имел четкие последствия – Малику перестали давать деньги. Он вернулся в журналистику и начал преподавать философию на материале визуальных искусств. В 1970-е эта мода только набирает обороты, и эксцентричного практика с прекрасной философской квалификацией радостно принимает к себе университет Остина, штат Техас.
Наверное, так бы оно и продолжалось, если бы во второй половине 1990-х не поползли слухи о том, что "профессор" вернулся. Грандиозный военный эпик Тонкая красная линия вышел в 1998 году, хотя снимался урывками почти все десятилетие. Участники блистательного актерского состава – Ник Нолти, Вуди Харрельсон, Джон Траволта, Шон Пенн, Эдриан Броуди и др. – согласились сниматься за гроши, из одного лишь уважения к репутации маэстро. Он довел работу до конца и доказал, что может взять любую высоту. Убийственно выглядит подчеркнутое "чувство локтя" в батальоне морской пехоты, высадившейся на Соломоновых островах в Гуадалканале в ноябре 1942 года. Солдаты погибают один за другим, и им ужасно не хочется друг с другом расставаться. Ни разу не показанные японцы бьют их, как куропаток, а они все продолжают рассуждать об индивидуальном счастье. В этом, по Малику, и состоит конфликт выморочного, хотя и успешного американского общества, со всем остальным миром. Попадая в чуждую атмосферу, продукт американской демократии тут же разлагается, каким бы молодцом он ни был в своем инкубаторе. И так же, как Вернер Херцог в снятом десять лет спустя Спасительном рассвете, Малик с грустью показывает дивный мир, который люди пачкают железом и кровью. И даже трава сворачивается от прикосновения грязного пальца, привыкшего нажимать на курок…
Фильм стал сенсацией задолго до выхода и, несмотря на почти трехчасовой хронометраж, имел ощутимый успех. Многие вспомнили Апокалипсис сегодня Френсиса Копполы и посетовали, что тогда его не распробовали. Многие порадовались за Малика, получившего свои "Оскары". Почему-то хотелось, чтобы он ушел снова, хотя аналогия с Сэлинджером, приставшая к тому времени намертво, ни к чему его не обязывала. Он так и рассудил. В 2005 году вышел Новый мир – экранизация полулегендарного сюжета о первом поселении англичан на берегах Америки. Столь же герметичная, тягучая, медитативная картина, почти курящаяся мифологическим фимиамом, впервые заставила говорить о том, что Малик может и надоесть со своим упорным зависанием на травах, деревьях, закатах и морских берегах. Что ж, таковы издержки соблазна, который оказался сильнее режиссера. А может, ему еще хочется выразить нечто такое, чего никогда не удастся сказать в колонке журнала "Нью-Йоркер". Сейчас завершается постпродукция картины Древо жизни. Это не менее грандиозный проект. Американский извод поэтического кино. Высокобюджетный Параджанов. Черт знает что. Бессмысленно гадать – надо ждать и смотреть. Отдаваться взгляду. Малик больше ничего и не требует…