ИНТЕРВЬЮ
Неугомонный немец. Мастер-класс Фолькера Шлендорфа
70-летний Шлёндорф не похож на старика – лицо без тени морщинки сияет как ослепительный череп. Выдающийся режиссёр напоминает озорника-малолетку, плутающего с легкомысленной губной гармошкой и суковатой палкой по тирольским лесам, или удалого фельдфебеля, тихой украинской ночью крадущегося в родимую казарму (на голове блестит каска, под мышкой, разумеется, курица). Сменим декорации и реквизит, вообразим вместо гордых лесов и мирных хат выдающиеся памятники киноискусства, вместо курицы - птицу творческого счастья, эдакую пернатую аллегорию профессионального долголетия, и получим портрет вечнозеленого классика немецкого кино. Никем не любимого, но умеющего нравиться решительно всем поклонникам авторского кино мыслителя и балагура Фолькера Шлёндорфа. Штрихи автопортрета режиссер набросал лично, уместив в 47-минутной исповеди на сцене столичного "Ударника" пухлый (хочется верить, хочется читать) том мемуаров, над которым трудился последний год. Слово саркастичному, но несомненному мастеру литературных (и не только) экранизаций:
Что такое кино? Ответить на этот вопрос мне не проще, чем понять, что такое я сам. Личность приобретается в течение всей жизни; моя началась в тот момент, когда я осознал себя ребенком без личности. Мне было 5 лет, шла война, рвались бомбы, одна из них попала в нашу квартиру. Так я потерял мать и решил: так тому и быть! Внезапно я стал обладателем сразу двух вещей - образа вечно юной мамы и небесного ангела-хранителя. Спустя 30 лет пришла боль потери. В Жестяном барабане есть абсурдный лирический эпизод: маленький Оскар видит мать, пытающуюся отравиться рыбой, ее тошнит, она запирается в туалете и малыш принимается барабанить кулачками в закрытую дверь. Такой сцены нет в романе Гюнтера Грасса, она автобиографична - пока моя мать горела заживо, я барабанил в запертую дверь соседней комнаты… Несколько лет спустя раздались голоса: "Они идут, идут!" Это были американцы. Тогда мы уже мы жили в лесу, в избушке… Я и мои сверстники были чрезмерно впечатлены громадными пыльными американскими автомобилями, а еще больше их водителями – неграми с ужасающе-белыми зубами. Нам казалось, что с этими машинами способна справиться только такая устрашающая порода мужчин (позже я узнал, что в американскую армию негры призывались только в транспортные батальоны)… Они были нашими союзниками – они помогли нам победить наших родителей! Кроме жвачки, у союзников был ленивый, добродушный стиль – они рулили одной рукой, высунув одну ногу наружу, бродили по газонам и сильно отличались от последних немецких солдат, провонявших цинизмом и горечью. Рядом с такими суперменами мы чувствовали себя цивилизационно выше наших анахроничных предков… Мой отец так и остался гражданином невообразимого для меня кайзеровского мира, всегда был очень резок в суждениях и поступках. Помню, он отговаривал меня от экранизации "Тёрлесса", считая роман Музиля гомосексуальной порнографией. Однажды я дал ему билет на Жестяной барабан и он написал мне: "Ужасно, отвратительно и лживо, но в этом виноват не ты, а Грасс!"
Подростком я пожирал литературу для юношества и еще запоем читал Достоевского, Фолкнера, Хемингуэя. Мой первый сознательный поход в кино был вдохновлен экранизацией последнего – это был фильм По ком звонит колокол с Купером и Ингрид Бергман… Я открыл для себя новый мир, в котором ненужно сидеть уткнувшись в бумагу, пока за окном проходит жизнь. Так я решил стать кинооператором – я был уверен, что именно оператор создает фильм, собирался бросить учебу… И тут случилось чудо. Как-то в школе я увидел объявление, приглашающее учеников отправиться во Францию "по обмену" и… угодил в иезуитский интернат. Там уже томились 110 душ. Коридоры сияли ослепительным блеском – мы и монахи раскатывали по ним на специальных тряпках, крепившихся к подошвам башмаков. Чтобы выучить французский, я стал посещать театральный кружок, руководитель которого утверждал, что невозможно овладеть языком, не вызубрив роль. Тот же чудак по кличке Пикассо (манерами, лысиной и одержимостью искусством он очень напоминал прототип) вел киноклуб, где я увидел великие фильмы. Главным потрясением оказалась дрейеровская Жанна Д'Арк (актриса Фальконетти напомнила мне мою мать), а на следующее утро я увидел Ночь и туман и первый фильм о фашистских концлагерях. В Германии тогда не показывали ничего подобного – люди-скелеты, горы трупов. Мне было 17, у меня было чувство, что весь зрительный зал глядит на меня, единственного немца - глядит без вражды, а как бы любопытствуя: как такое возможно? Ответ на этот вопрос я ищу в каждом своем фильме. Я не выбирал свою тему - она вцепилась в меня… Спустя 10 лет, в 66-м я приехал в Москву с Тёрлессом. Михаил Ромм показал мне Обыкновенный фашизм - свой ответ на мой вопрос.
Минуло три месяца иезуитской школы, пора было возвращаться домой, но мне не хотелось в Германию. На репетициях театрального кружка Пикассо (он был немного сумасшедший монах, сквернослов, фанатик театра) орал на нас: "Вы ничего не умеете играть, вы даже не знаете что такое любовь, но знайте, недалек тот день, когда вы узнаете все!" Знаете, он был прав, мы все узнали – притом неоднократно. И еще он был прав, когда сказал мне однажды: "Не вешай нос, кино тоже профессия!" Он победил во мне моего отца – еще на три года я остался во Франции, стал маленьким французом и блестящим учеником, обо мне писала местная газета! Прочитав статью, со мной захотел увидеться один кинодраматург. Он помог мне попасть на съемочную площадку к Луи Малю, я стал ассистентом режиссера! Днем работал, ночами смотрел голливудские фильмы, превращаясь в американца. На съемках Вива Мария! я как-то покритиковал своего патрона и Маль послал меня… снимать свое собственное кино. Он сказал мне: "Ты думаешь, что ты француз, но ты – немец, мы ждем от тебя немецких фильмов, езжай в Германию и принимайся за работу!" Я словно прозрел: успехи моей карьеры объяснялись именно тем, что все во мне видели немца – экзотичного персонажа по тем временам…
В Жестяном барабане я пытался рассказать историю ребенка, который не хотел взрослеть. Его "маленькая" история является одновременно историей фашизма – этапы невзросления мальчика синхронны датам истории III Рейха. Оскар принес мне одноименную статуэтку и Золотую каннскую ветвь, а мой продюсер сказал: "Теперь тебе предстоит пострадать!" Но я не страдал! Успех привел меня в страну моего детства – в Америку, как и мечталось, Оскар сделал меня американцем, я снял там пять или шесть фильмов и вернулся в Берлин после падения Стены. И вот я снова немец – завзятый любитель путешествий… Год назад мой друг, сценарист Бунюэля Жан-Клод Каррьер предложил мне снять фильм о Казахстане (Ульжан - прим. ред.). Я только спросил: "А где это?" Спустя несколько месяцев я увидел волшебную страну величиной с Индию, чрезвычайно малонаселенную (всего 16-17 млн. человек)… Как и герой моего фильма, я ожидал встречи с кочевниками и так же просчитался, зато я увидел мелеющий Арал, нефтяные вышки, ядерный полигон, руины ГУЛАГа и… тем не менее прекрасную жизнь между небом и степью! Об этой удивительной жизни и рассказывает фильм Ульжан. Это фильм о путешествии внутрь себя в компании с прекрасными людьми – детьми степей. Гм, без двух девять, а я все-таки немец. Пора смотреть кино!
Минуло три месяца иезуитской школы, пора было возвращаться домой, но мне не хотелось в Германию. На репетициях театрального кружка Пикассо (он был немного сумасшедший монах, сквернослов, фанатик театра) орал на нас: "Вы ничего не умеете играть, вы даже не знаете что такое любовь, но знайте, недалек тот день, когда вы узнаете все!" Знаете, он был прав, мы все узнали – притом неоднократно. И еще он был прав, когда сказал мне однажды: "Не вешай нос, кино тоже профессия!" Он победил во мне моего отца – еще на три года я остался во Франции, стал маленьким французом и блестящим учеником, обо мне писала местная газета! Прочитав статью, со мной захотел увидеться один кинодраматург. Он помог мне попасть на съемочную площадку к Луи Малю, я стал ассистентом режиссера! Днем работал, ночами смотрел голливудские фильмы, превращаясь в американца. На съемках Вива Мария! я как-то покритиковал своего патрона и Маль послал меня… снимать свое собственное кино. Он сказал мне: "Ты думаешь, что ты француз, но ты – немец, мы ждем от тебя немецких фильмов, езжай в Германию и принимайся за работу!" Я словно прозрел: успехи моей карьеры объяснялись именно тем, что все во мне видели немца – экзотичного персонажа по тем временам…
В Жестяном барабане я пытался рассказать историю ребенка, который не хотел взрослеть. Его "маленькая" история является одновременно историей фашизма – этапы невзросления мальчика синхронны датам истории III Рейха. Оскар принес мне одноименную статуэтку и Золотую каннскую ветвь, а мой продюсер сказал: "Теперь тебе предстоит пострадать!" Но я не страдал! Успех привел меня в страну моего детства – в Америку, как и мечталось, Оскар сделал меня американцем, я снял там пять или шесть фильмов и вернулся в Берлин после падения Стены. И вот я снова немец – завзятый любитель путешествий… Год назад мой друг, сценарист Бунюэля Жан-Клод Каррьер предложил мне снять фильм о Казахстане (Ульжан - прим. ред.). Я только спросил: "А где это?" Спустя несколько месяцев я увидел волшебную страну величиной с Индию, чрезвычайно малонаселенную (всего 16-17 млн. человек)… Как и герой моего фильма, я ожидал встречи с кочевниками и так же просчитался, зато я увидел мелеющий Арал, нефтяные вышки, ядерный полигон, руины ГУЛАГа и… тем не менее прекрасную жизнь между небом и степью! Об этой удивительной жизни и рассказывает фильм Ульжан. Это фильм о путешествии внутрь себя в компании с прекрасными людьми – детьми степей. Гм, без двух девять, а я все-таки немец. Пора смотреть кино!