ОБЗОРЫ
Улыбка, которая потрясла мир
"Ги-и-иш, мии-исс Ги-и-иш" - дразнился несносный Гриффит. Ниже всех фаворитов неутомимый фантазер и изобретатель киноискусства, ставил ближайшие к себе светила – бессмертных сестричек Лилиан и Дороти Гиш. Режиссер, усеявший небосвод первыми пригоршнями кинозвезд, был сведущ в магии света, ритма и монтажа, как никто другой в раннем Голливуде, но в друзьях и женщинах он разбирался куда хуже. В силу этого порока патриархального южного джентльмена к 55 годам художник лишился денег, деловой репутации и работы, сохранив самое ценное – славу волшебника, освятившего белый экран первым вдохновением и первой загадочной улыбкой кинематографа. Улыбку звали Лилиан (слава резвушки Дороти радостной виньеткой завилась у имени талантливейшей сестры). Старшая Гиш - самый хрупкий и драгоценный бутон в оранжерее первых кинозвезд, воздвигнутой и расцвеченной гением Дэвида Гриффита. Чтобы разглядеть Лилиан, следует приблизиться к этому величественному сооружению. Это долгий, извилистый, головокружительный путь.
Узколицый, горбоносый, губастый и долговязый Дэвид увидел свет в 1875 году на кентуккийской ферме, поднявшейся из пепелища родовой усадьбы бывшего аристократа и полковника фермера Джейкоба Гриффита. Досуг семьи составляло домашнее чтение Шекспира и Диккенса. Потеряв кормильца, мать и сыновья в поисках заработка переехали в ближайший городок Луисвилль, где Дэвид дебютировал на любительской сцене. Одновременно он взялся за перо, позже прибился к бродячей труппе и оказался в Нью-Йорке 1906 года. Осознав, что провинциалу не пробиться на сцену метрополии, Гриффит решительно нырнул на самое дно артистического мира – на фабрику Эдисона, производившую микро-фильмы для демонстрации в первых кинотеатрах-пятицентовиках – "Никель-одеонах". Эдисон не нуждался в сценаристах, но Гриффита выручила фактура и сценический опыт – здесь он дебютировал как актер. Продав пару дюжин сюжетов конкурентам изобретателя кинетоскопа - студии "Байограф" – однажды он заменил приболевшего режиссера. Дебют оказался более чем успешен. Похищение Долли - печальная комедия о выкраденном цыганами ребенке - была снята за два июньских денька 1908 года на 65 долларов, продавалась прокатчикам по 100 долларов за одну копию. Спустя пару недель скороспелый постановщик перевоплотился в бессмертного художника – это произошло в тот момент, когда Гриффит укрупнил сентиментальный сюжет выразительным крупным планом лица исполнителя.
Узколицый, горбоносый, губастый и долговязый Дэвид увидел свет в 1875 году на кентуккийской ферме, поднявшейся из пепелища родовой усадьбы бывшего аристократа и полковника фермера Джейкоба Гриффита. Досуг семьи составляло домашнее чтение Шекспира и Диккенса. Потеряв кормильца, мать и сыновья в поисках заработка переехали в ближайший городок Луисвилль, где Дэвид дебютировал на любительской сцене. Одновременно он взялся за перо, позже прибился к бродячей труппе и оказался в Нью-Йорке 1906 года. Осознав, что провинциалу не пробиться на сцену метрополии, Гриффит решительно нырнул на самое дно артистического мира – на фабрику Эдисона, производившую микро-фильмы для демонстрации в первых кинотеатрах-пятицентовиках – "Никель-одеонах". Эдисон не нуждался в сценаристах, но Гриффита выручила фактура и сценический опыт – здесь он дебютировал как актер. Продав пару дюжин сюжетов конкурентам изобретателя кинетоскопа - студии "Байограф" – однажды он заменил приболевшего режиссера. Дебют оказался более чем успешен. Похищение Долли - печальная комедия о выкраденном цыганами ребенке - была снята за два июньских денька 1908 года на 65 долларов, продавалась прокатчикам по 100 долларов за одну копию. Спустя пару недель скороспелый постановщик перевоплотился в бессмертного художника – это произошло в тот момент, когда Гриффит укрупнил сентиментальный сюжет выразительным крупным планом лица исполнителя.
Этот революционный жест изменил историю кинематографа и человечества. Разделившиеся друг против друга Лицо и Событие вступили в борьбу, вскоре названную киноискусством. Линией фронта стала дистанция - произвольно формулируемое художественным воображением зрителя расстояние между знаком (мизансценой или гримасой) и означаемым (интригой). На этом пространстве вступали в игру ритм, монтаж и свет.
Сумасшедший успех, сопутствовавший четырем сотням одночастевок раннего Гриффита объяснялся тем, что артист, полюбившийся его камере, становился Лицом – подвижным знаком множества сюжетов. Лица стали узнаваемы, любимы, восхитительны, бесценны для публики… Для режиссера дела обстояли иначе. Гриффитовская одержимость работой (по 16 часов в сутки, без выходных) объяснялась тем, что процесс съемки и монтажа открывался режиссеру как непрерывное раскрытие образа. Публике представлялись не "скачущие картинки", а внутреннее состояние Лица в обстоятельствах, беспрестанно навязываемых мастером. До 1916 года Гриффит твердо верил, что это состояние преображает сознание человечества. Для этой веры имелись веские основания.
Со времен кровопролитной войны, затеянной во имя Соединения Штатов, едва минуло 50 лет. Юг как цивилизационный очаг, как воплощение патриархального уклада был уничтожен не только политически. Изменился социокультурный топос страны - территория Америки стала зыбкой, проницаемой в ряду смыслов. Красноречивый факт: в большой массе войска Северян комплектовались новоприбывшими эмигрантами – блудными детьми Европы. Кровь, пролитая с 1861 по 1865 годы, была кровью отцов Америки, истребляющих друг друга ради воссоединения детей лишенных опыта отцовства - произвольно (Север) и насильственно (Юг, случай Гриффита). В специфическом, прежде всего, ценностном смысле страна "помолодела", раскрыв двери рассудка эмоциональной ревизии действительности. Поколенческой иконой, символическим "отцом" нации становился любой крайний, эмоционально подкупающий персонаж. Убитый Политик, Угнетаемый Ребенок, Атакуемая Женщина, Избитый Клоун.
Первой звездой Гриффита стала безработная бродвейская актриска Мэри Пикфорд. Обладая несомненным талантом инженю с аккуратно-костистой физиономией, блестящим глазом и железной хваткой, Мэри первой из американок прорвалась в суперзвезды мирового масштаба и порвала со своим Пигмалионом. Не менее существенно то, что, пригласив на пробы подруг по сцене, она подарила Гриффиту его истинную музу.
Сумасшедший успех, сопутствовавший четырем сотням одночастевок раннего Гриффита объяснялся тем, что артист, полюбившийся его камере, становился Лицом – подвижным знаком множества сюжетов. Лица стали узнаваемы, любимы, восхитительны, бесценны для публики… Для режиссера дела обстояли иначе. Гриффитовская одержимость работой (по 16 часов в сутки, без выходных) объяснялась тем, что процесс съемки и монтажа открывался режиссеру как непрерывное раскрытие образа. Публике представлялись не "скачущие картинки", а внутреннее состояние Лица в обстоятельствах, беспрестанно навязываемых мастером. До 1916 года Гриффит твердо верил, что это состояние преображает сознание человечества. Для этой веры имелись веские основания.
Первой звездой Гриффита стала безработная бродвейская актриска Мэри Пикфорд. Обладая несомненным талантом инженю с аккуратно-костистой физиономией, блестящим глазом и железной хваткой, Мэри первой из американок прорвалась в суперзвезды мирового масштаба и порвала со своим Пигмалионом. Не менее существенно то, что, пригласив на пробы подруг по сцене, она подарила Гриффиту его истинную музу.
Гиш родилась в 1893 году в самом сердце Америки – штате Огайо, который воспет гением единственного по-настоящему великого американского прозаика-реалиста Шервуда Андерсона. Разорившись, ее отец - легкомысленный бакалейщик, масон 32 степени - оставил семью. Мать устроилась в бродячий театр, где начали выступать и ее милашки-дочки. Лилиан было 5, в 16 она начала кинематографическую карьеру.
Потеряв отца 10-летним мальчишкой, Гриффит жил в постоянной лихорадке воображения, Лилиан жила сценой. До самой смерти папа Джеймс порой объявлялся на горизонте дочек, которым оказал невольную и неоценимую услугу: забывая отца, сестры Гиш обретали мать. Освободившись от супруга, Мэри Робинсон преобразилась - воспоминания о любви, терпении и самопожертвовании матери переполняли душу Лилиан, изливавшуюся на сцене. В детских ролях сестрам доверяли немного реплик - чтобы не теряться в тени взрослых коллег, Лилиан дни напролет тренировала мышцы лица, гримасничая перед зеркалом. Театральной школы не существовало, от исполнителей (особенно детей) требовалась лишь естественность и выразительность. Сценический талант юной Лилиан состоялся в максимально органичном совмещении первого и второго. Кинокамера Гриффита раскрыла цветущую полноту ее дара.
Любимицей публики Гиш сделала 10-минутная мелодрама Барышня и мышка - трогательная пастораль с невинной провинциалкой, не способной утопить пойманную в мышеловку мышь и тем полюбившейся рафинированному горожанину. Образ девушки-ребенка, раскрывавшийся ранее в эскападах стерильной Мэри Пикфорд, обрел лицо, а заодно и манящую тайну. Народ жаждал этой живой воды.
Год спустя, в 1913-м Гриффит решился на съемки двухчастевки Материнское сердце - разумеется, это было сердце Гиш. С таким дерзким экспериментом не разминулись критики, объяснявшиеся с непосредственностью, конгениальной эпохе: "Секрет ее успеха в отсутствии так называемой "игры"!". На деле, эта формула относилась к Гриффиту, требовавшему от актеров внутреннего проживания образа (почти по Станиславскому) и не терпевшему гламурного кокетства. Никто из исполнителей не мог похвастаться знанием сценария. Описав сюжет, Гриффит приступал к репетициям сцен, затем немедленно следовали съемки, ночью - монтаж. Он был готов прислушиваться к советам исполнителей, но эту честь следовало заслужить. Сыграв возрастную, статусную роль, Гиш взяла право слова Материнским сердцем.
Дальше – больше. В 1914-м Лилиан сыграла несчастную библейскую мать в Юдифи из Бетулии. Это была сложнопостановочная, 4-х частная костюмная драма – памятник коллективному женскому самопожертвованию, самый дорогой проект "Байографа" - ответ грандиозным итальянским пеплумам Камо грядеши? и Кабирия. Успех двухчасовых фресок Пастроне был превзойден, грянувшая Война положила предел европейской конкуренции, Гриффит замахнулся на святое.
Натурные съемки Юдифи происходили в солнечной "Калифорнии" - мастер заработал достаточно денег для постройки собственной студии в пригороде Лос-Анджелеса. Под солнечным небом воздвигся дощатый помост, над ним - деревянные леса, на которых развешивались декорации. Гримерки и личный кабинет размещались в будке бывшего трамвайного депо. Голливуд начала века мало напоминал Фабрику грез – по ночам на Беверли-Хиллз выли шакалы. Первой масштабной стройкой в этом жалком уголке стали фортификации Питтсбургской битвы.
Гриффит купил права на экранизацию исторических романов Томаса Диксона (однокашника действующего президента Вудро Вильсона) "Член Клана" и "Леопардова шкура". Инсценировка первого романа в течение пяти лет с успехом шла на бродвейских подмостках, но Гриффит не столь зависел от литературной основы: он помнил войну по рассказам очевидцев и намеревался создать шедевр, имеющий отношение не к заявленному в титрах первоисточнику, а к святой правде. Рождение нации - первый полнометражный, двухсерийный, трехчасовой, высокобюджетный американский эпос – историческая семейная сага. Траншеи, брустверы, дороги, здания воссоздавались по рассказам участников Гражданской войны, мундиры, пушки, ружья были доставлены из Вест-Пойнта, платья – из шкафов, 500 статистов – набраны из лос-анджелесских безработных и нищих фермеров. Все детали составили впечатляющий кинематографический альбом – в разрывах снарядов и свисте пуль американские мужчины выходят на защиту родного порога. Ярость, геройство, азарт, самопожертвование и взаимовыручка – Гриффит показал впечатляющую панораму военно-полевых страстей. Калейдоскоп страстей, отважных лиц и эффектных жестов обращается в штиль, едва на экране является Лилиан: тихое сияние бледного лица затмевает мизансцены даже на общих планах.
Потеряв отца 10-летним мальчишкой, Гриффит жил в постоянной лихорадке воображения, Лилиан жила сценой. До самой смерти папа Джеймс порой объявлялся на горизонте дочек, которым оказал невольную и неоценимую услугу: забывая отца, сестры Гиш обретали мать. Освободившись от супруга, Мэри Робинсон преобразилась - воспоминания о любви, терпении и самопожертвовании матери переполняли душу Лилиан, изливавшуюся на сцене. В детских ролях сестрам доверяли немного реплик - чтобы не теряться в тени взрослых коллег, Лилиан дни напролет тренировала мышцы лица, гримасничая перед зеркалом. Театральной школы не существовало, от исполнителей (особенно детей) требовалась лишь естественность и выразительность. Сценический талант юной Лилиан состоялся в максимально органичном совмещении первого и второго. Кинокамера Гриффита раскрыла цветущую полноту ее дара.
Любимицей публики Гиш сделала 10-минутная мелодрама Барышня и мышка - трогательная пастораль с невинной провинциалкой, не способной утопить пойманную в мышеловку мышь и тем полюбившейся рафинированному горожанину. Образ девушки-ребенка, раскрывавшийся ранее в эскападах стерильной Мэри Пикфорд, обрел лицо, а заодно и манящую тайну. Народ жаждал этой живой воды.
Год спустя, в 1913-м Гриффит решился на съемки двухчастевки Материнское сердце - разумеется, это было сердце Гиш. С таким дерзким экспериментом не разминулись критики, объяснявшиеся с непосредственностью, конгениальной эпохе: "Секрет ее успеха в отсутствии так называемой "игры"!". На деле, эта формула относилась к Гриффиту, требовавшему от актеров внутреннего проживания образа (почти по Станиславскому) и не терпевшему гламурного кокетства. Никто из исполнителей не мог похвастаться знанием сценария. Описав сюжет, Гриффит приступал к репетициям сцен, затем немедленно следовали съемки, ночью - монтаж. Он был готов прислушиваться к советам исполнителей, но эту честь следовало заслужить. Сыграв возрастную, статусную роль, Гиш взяла право слова Материнским сердцем.
Дальше – больше. В 1914-м Лилиан сыграла несчастную библейскую мать в Юдифи из Бетулии. Это была сложнопостановочная, 4-х частная костюмная драма – памятник коллективному женскому самопожертвованию, самый дорогой проект "Байографа" - ответ грандиозным итальянским пеплумам Камо грядеши? и Кабирия. Успех двухчасовых фресок Пастроне был превзойден, грянувшая Война положила предел европейской конкуренции, Гриффит замахнулся на святое.
Натурные съемки Юдифи происходили в солнечной "Калифорнии" - мастер заработал достаточно денег для постройки собственной студии в пригороде Лос-Анджелеса. Под солнечным небом воздвигся дощатый помост, над ним - деревянные леса, на которых развешивались декорации. Гримерки и личный кабинет размещались в будке бывшего трамвайного депо. Голливуд начала века мало напоминал Фабрику грез – по ночам на Беверли-Хиллз выли шакалы. Первой масштабной стройкой в этом жалком уголке стали фортификации Питтсбургской битвы.
Гриффит купил права на экранизацию исторических романов Томаса Диксона (однокашника действующего президента Вудро Вильсона) "Член Клана" и "Леопардова шкура". Инсценировка первого романа в течение пяти лет с успехом шла на бродвейских подмостках, но Гриффит не столь зависел от литературной основы: он помнил войну по рассказам очевидцев и намеревался создать шедевр, имеющий отношение не к заявленному в титрах первоисточнику, а к святой правде. Рождение нации - первый полнометражный, двухсерийный, трехчасовой, высокобюджетный американский эпос – историческая семейная сага. Траншеи, брустверы, дороги, здания воссоздавались по рассказам участников Гражданской войны, мундиры, пушки, ружья были доставлены из Вест-Пойнта, платья – из шкафов, 500 статистов – набраны из лос-анджелесских безработных и нищих фермеров. Все детали составили впечатляющий кинематографический альбом – в разрывах снарядов и свисте пуль американские мужчины выходят на защиту родного порога. Ярость, геройство, азарт, самопожертвование и взаимовыручка – Гриффит показал впечатляющую панораму военно-полевых страстей. Калейдоскоп страстей, отважных лиц и эффектных жестов обращается в штиль, едва на экране является Лилиан: тихое сияние бледного лица затмевает мизансцены даже на общих планах.
Гиш полагала, что роль ей не совсем впору, вела свою партию сдержанно, ни на шаг не отступая от реалистичного духа гриффитовских сцен. В пятиминутном эпизоде свидания, Гиш располагается лицом к камере, рядом с раненным офицером. Мышцы ее лица остаются чуть расслаблены, едва подвижны, основной акцент делается на медленно танцующем взгляде, который, как будто в рапиде, прочерчивает сложную эллиптическую траекторию, время от времени меняющуюся за счет плавного полу-поворота талии. Гиш раскрывается в этих невесомых полу-наклонах, как бы струящихся от то и дело опускаемых век. Все подчиняется или затмевается ее физиогномическим соло – в беззвучной беседе лицо и взор демонстрируют друг другу покойную отстраненность, упоение заботы о страдающем в забытье возлюбленном – отстраненность, которая не уступает ни мгновения произволу воображения.
Во второй, "мирной" части есть изюминка, до сих пор сводящая с ума жрецов политкорректности - сумасшедший экшн, разогретый сценами бесчинств афро-северян. В эпизоде с грязным (в буквальном смысле - подкрашенным ваксой) политиканом-метисом, который домогается героини, соблазняет ее "стать белой королевой его черного царства", лицо Гиш затмевается невыносимым ужасом, беспамятством терзаемого ребенка. Спасение близко: сквозь пыль проселков на помощь деве мчится стая белых ангелов Ку-Клукс-Клана. Гриффит не случайно доверил большую часть ролей ражих федералистов меченным грязью белым парням - янки так и не догадались, что под видом чернокожих дегенератов художник вывел трусливых белых политиканов, прикрывающихся черными дикарями. Гриффит был и остается выше вздорных обвинений в расизме. Противопоставляя бессмысленный ад официальной истории подвигам гражданского мужества, он формулировал куда более радикальную мысль: лишь война на собственном пороге явится подлинным Рождением нации, Большой историей, Спасением будущего – все эти вещи немыслимы без публичного уничтожения официозной легенды Соединения Штатов Америки.
Призыв был не столько услышан, сколько прочувствован соотечественниками: почтенная публика избивала скандалистов и диффаматоров без отрыва от экрана. Фильм стоимостью 100 тысяч долларов озолотил инвесторов, собрав более 100 миллионов. Правда, грязные парни подпортили режиссеру кровь. Поведясь на провокацию, Гриффит задумал еще более мощный, но, увы, чересчур дидактичный проект; в Нетерпимости Гиш досталась крохотная роль "Матери, качающей колыбель". Восьмичасовой эпос был урезан для проката до трех часов, что было второй роковой ошибкой: фильм, соединивший 4 истории разных эпох, не воспринимался зрителями в качестве органичного целого и не окупил производства. Следующую картину – Сердце мира - Гриффит снимал в сотрудничестве с Лилиан.
Последним абсолютным триумфом и вершиной творческого дуумвирата Гриффита и Гиш стала экранизация сентиментального рассказа Томаса Бэрка "Китаец и ребенок". Сюжет фильма Сломанные побеги напоминает Диккенса или Гаршина. Жестоко избитая отцом (боксером, скотиной, кокни) девушка оказывается на улице. В бессознательном сознании ее подбирает юный китаец, совмещающий проповедь буддизма и службу в мелочной лавке. Тайно влюбленный Ли выхаживает Люси. Разведав местонахождение беглянки, отец забирает дочь домой, которую забивает насмерть. Китаец убивает отца.
Накануне съемок Лилиан переболела испанкой. Изнеможение болезни наложило роковую тень, как нельзя более уместную в образе героини. Поясняющие события титры выспренно сентиментальны, как если бы они представляли не объективную картину, а субъективное переживание происшедшего одним из героев. Вполне очевидно какого именно: из трех действующих лиц выживает лишь китаец, он же является единственным сентиментальным персонажем. В начале фильма рассказчик проговаривается, что явился в Лондон ради проповеди буддистского ненасилия белым варварам. Парадоксально, но факт: именно он и провоцирует насилие, оставив ребенка у себя, сотворив себе идола. Более прочих субъективен титр, объясняющий звериную ярость отца ненавистью к людям с желтой кожей, что не подтверждается ни в одном эпизоде. Как бы плох ни был отец, он, прежде всего, возвращает похищенную дочь. Возможно, в припадке ярости отец действительно убивает Люси (хотя сцена убийства подчеркнуто условна - не в пример предшествовавшему избиению). Тем не менее, у негодяя остается метафизическое оправдание: лицо Гиш, источающее самую преданную любовь к своему мучителю – подобно лучу, бессильно ласкающему мерзости жизни сквозь замерзающее стекло. Ни тени подобного выражения нет в сценах с китайцем. Прекрасный актер Ричард Бартельмес играет Ли подчеркнуто схематично - его герой беспрестанно застывает странно скособочась - будто дремлет и одновременно подглядывает. Эта "замороженная" игра является гротескным слепком собирательного образа Гиш, так же, как и здесь, и в ранних фильмах двигавшейся боком (не покидая плана) и искоса гипнотизировавшей объектив. Возможно, "Ли" является протагонистом не одного камерного сюжета, а всех сюжетов Гриффита - возможно, в непроницаемом, лице "китайца" режиссер осудил себя… В картине есть поразительный крупный план Лилиан, пальцами раздвигающей рот в улыбке, будто разрывающей себе лицо.
Вскоре после триумфальной премьеры Сломанных побегов Гриффит стал отдалять от себя свою трудолюбивую музу, настойчиво советуя ей самостоятельно заняться режиссурой. В 1920 году Гиш поставила один фильм (не сохранившийся до наших дней), а в послегриффитовский период снялась более чем в 50 фильмах и телепостановках, опубликовала книгу воспоминаний "Кино, Гриффит и я"… Ни разу не замеченная в счастье в личной жизни, она пережила Дэвида на 47 лет.
Во второй, "мирной" части есть изюминка, до сих пор сводящая с ума жрецов политкорректности - сумасшедший экшн, разогретый сценами бесчинств афро-северян. В эпизоде с грязным (в буквальном смысле - подкрашенным ваксой) политиканом-метисом, который домогается героини, соблазняет ее "стать белой королевой его черного царства", лицо Гиш затмевается невыносимым ужасом, беспамятством терзаемого ребенка. Спасение близко: сквозь пыль проселков на помощь деве мчится стая белых ангелов Ку-Клукс-Клана. Гриффит не случайно доверил большую часть ролей ражих федералистов меченным грязью белым парням - янки так и не догадались, что под видом чернокожих дегенератов художник вывел трусливых белых политиканов, прикрывающихся черными дикарями. Гриффит был и остается выше вздорных обвинений в расизме. Противопоставляя бессмысленный ад официальной истории подвигам гражданского мужества, он формулировал куда более радикальную мысль: лишь война на собственном пороге явится подлинным Рождением нации, Большой историей, Спасением будущего – все эти вещи немыслимы без публичного уничтожения официозной легенды Соединения Штатов Америки.
Призыв был не столько услышан, сколько прочувствован соотечественниками: почтенная публика избивала скандалистов и диффаматоров без отрыва от экрана. Фильм стоимостью 100 тысяч долларов озолотил инвесторов, собрав более 100 миллионов. Правда, грязные парни подпортили режиссеру кровь. Поведясь на провокацию, Гриффит задумал еще более мощный, но, увы, чересчур дидактичный проект; в Нетерпимости Гиш досталась крохотная роль "Матери, качающей колыбель". Восьмичасовой эпос был урезан для проката до трех часов, что было второй роковой ошибкой: фильм, соединивший 4 истории разных эпох, не воспринимался зрителями в качестве органичного целого и не окупил производства. Следующую картину – Сердце мира - Гриффит снимал в сотрудничестве с Лилиан.
Последним абсолютным триумфом и вершиной творческого дуумвирата Гриффита и Гиш стала экранизация сентиментального рассказа Томаса Бэрка "Китаец и ребенок". Сюжет фильма Сломанные побеги напоминает Диккенса или Гаршина. Жестоко избитая отцом (боксером, скотиной, кокни) девушка оказывается на улице. В бессознательном сознании ее подбирает юный китаец, совмещающий проповедь буддизма и службу в мелочной лавке. Тайно влюбленный Ли выхаживает Люси. Разведав местонахождение беглянки, отец забирает дочь домой, которую забивает насмерть. Китаец убивает отца.
Накануне съемок Лилиан переболела испанкой. Изнеможение болезни наложило роковую тень, как нельзя более уместную в образе героини. Поясняющие события титры выспренно сентиментальны, как если бы они представляли не объективную картину, а субъективное переживание происшедшего одним из героев. Вполне очевидно какого именно: из трех действующих лиц выживает лишь китаец, он же является единственным сентиментальным персонажем. В начале фильма рассказчик проговаривается, что явился в Лондон ради проповеди буддистского ненасилия белым варварам. Парадоксально, но факт: именно он и провоцирует насилие, оставив ребенка у себя, сотворив себе идола. Более прочих субъективен титр, объясняющий звериную ярость отца ненавистью к людям с желтой кожей, что не подтверждается ни в одном эпизоде. Как бы плох ни был отец, он, прежде всего, возвращает похищенную дочь. Возможно, в припадке ярости отец действительно убивает Люси (хотя сцена убийства подчеркнуто условна - не в пример предшествовавшему избиению). Тем не менее, у негодяя остается метафизическое оправдание: лицо Гиш, источающее самую преданную любовь к своему мучителю – подобно лучу, бессильно ласкающему мерзости жизни сквозь замерзающее стекло. Ни тени подобного выражения нет в сценах с китайцем. Прекрасный актер Ричард Бартельмес играет Ли подчеркнуто схематично - его герой беспрестанно застывает странно скособочась - будто дремлет и одновременно подглядывает. Эта "замороженная" игра является гротескным слепком собирательного образа Гиш, так же, как и здесь, и в ранних фильмах двигавшейся боком (не покидая плана) и искоса гипнотизировавшей объектив. Возможно, "Ли" является протагонистом не одного камерного сюжета, а всех сюжетов Гриффита - возможно, в непроницаемом, лице "китайца" режиссер осудил себя… В картине есть поразительный крупный план Лилиан, пальцами раздвигающей рот в улыбке, будто разрывающей себе лицо.
Вскоре после триумфальной премьеры Сломанных побегов Гриффит стал отдалять от себя свою трудолюбивую музу, настойчиво советуя ей самостоятельно заняться режиссурой. В 1920 году Гиш поставила один фильм (не сохранившийся до наших дней), а в послегриффитовский период снялась более чем в 50 фильмах и телепостановках, опубликовала книгу воспоминаний "Кино, Гриффит и я"… Ни разу не замеченная в счастье в личной жизни, она пережила Дэвида на 47 лет.