Европа (Europa), Ларс фон Триер, 1991

TraXel

Тяжело танцевать вальс на дне реки - так Вирджиния Вульф отрезала часы своей жизни, так Леопольд ушел в лунный свет - связанный с образом Катарины - оборотня с самым холодным в мире лицом, далеко от вселенной, заваленной жестоким снегом.
Вы пытаетесь избавиться от образа Европы, но это невозможно...
Триер встретил 90-е заключительным фильмом трилогии "Е". Играя с цветом, звуком и врезками, он создал завораживающую сказку о бесшумно проникающем потоке зла, щедро разливая его по закоулкам пустых душ участников "черной мессы" и убивая в нем главного героя, с которым не хочется себя ассоциировать, но приходится - так велит голос, отсчитывающий до десяти.
Фильм Триера словно собран из черепков. Можете представить себе ожерелье из кусочков разбитых слоников с полки черного дерева, упакованной пожелтевшей салфеткой? Мне это показалось римейком ленты «Эдвард Руки-ножницы», только будто он снят в Зазеркалье. Вот кровь течет из-под двери, омывая каблуки той, что писала злые письма по ночам. Вот тщедушный еврей плюет на землю владельца транспортной компании, отправляющей во время войны вагоны с узниками в концлагеря. Вот человек с чистым, незамутненным взглядом, получает в лицо тычок цитатой из Библии: "А теплых отвергну вон!". И мертвый ребенок на решетке окна в спальном вагоне. А все покрывают красивейшие самоубийства снежинок.
Сюжет: Германия, 1945. Господин Леопольд Кесслер приезжает в Германию, чтобы помогать стране, "которая заслужила немного тепла". Однако въедливый порядок, маятник, который не остановить ни американцам, ни самому дьяволу, заставляет его попустительствовать злу. Леопольду некогда решать - благ ли порядок или нет. Ради любимой женщины он готов взорвать поезд на мосту.
Если более поздние ленты Триера прижимаются своей плотью к другой стороне экрана, кадры этой ленты мельтешат, как занавеска на ветру. На ветру, пронизывающем, трясущим амулетами и заклинаниями, он завораживает-замораживает, проворачивает зрачок вовнутрь, заставляя искать стеклянные скелеты полустершихся ощущений. Режиссер будто изучил черно-белое кино, пользуясь микроскопом и скальпелем, и нарочно использовал в век технологий наивные задники, словно украденные у любителей или вырезанные из недоснятых лент. Поцелуй оттеняет ручей. Письмо забирает рука из другой плоскости. Выстрел производится в стену, на которое выплевывает изображение проектор. И само повествование крутит главным героем, словно марионеткой, приказывая ему то очнуться, то очутиться, то влюбиться, то умереть. Закон маленького прямоугольника, на котором нет места воле. Кто-то считает, что это - вымышленный мир. Кто-то уверен, что "Европа" - это кошмарный сон, щекочущий мурашками. Я вижу здесь ребус, когда обычные и понятные вещи, лишь угадываемые по очертаниям или расцветке, складываются в окрик демона - того, кто шепчет над киномиром, дергая нити, обрекая на смерть единиц и скрывая смерть миллионов. Европа, как отпечаток айсберга, тонущего, тающего, тянущего на дно - станцевать вальс. Но там так тяжело это делать...